Tag Archives: різне

Оберслэм 2007

хроники гранд-финала

Зрелая Революция

«Оберслэм» родился в осознании того, что за последний год поэтический слэм в Украине вырос из частного литературного проекта в реальное культурное движение, обладающее характером революционной эпидемии. У нас появился обоснованный повод для страстной гордыни, граничащей с наглым нарциссизмом, за который не стыдно, который мы можем себе позволить.

Если «на заре» первые слэмы инициировал исключительно журнал «ШО» и «ПРОЗА», то спустя несколько месяцев слэмы начали возникать хаотично и независимо по всей стране; появились отечественные слэм-звезды (Коробчук, Лазуткин, Поваляева, Горобчук и т.п.); была издана теоретическая библия воспетого нами хулиганства ( /slam/ ). Резонанс в медиа и количество прихожан по-прежнему колоссальны.

Но главное достижение слэма – не только то, что он стал воспитательным лагерем для молодых поэтов, где им представилась возможность обучиться представлять свою поэзию должным образом и тренироваться в умении раскалять публику. Главное для движения – обретение своего узнаваемого и характерного Стиля. Без Стиля нет дискурса. Без дискурса нет секты. Без секты нет культурной истерики. Поскольку у слэм-жвижения есть Стиль, есть у него и дискурс, и секта, и культурная истерика. Все это – основы успеха культурной революции.

Но революция может быть успешна сегодня и провальна во дне грядущем. Движение обязано развиваться и обновляться, чтобы сохранить свою силу на полигонах искусства. В этом отношении, до «Оберслэма» перед украинским слэм-движением стоял ряд проблем. Среди таковых: отсутствие полноценной Лиги и нехватка свежей поэтической крови. Именно поэтому был придуман «Оберслэм», призванный: 1) стать верховным украинским слэмом – официальным мерилом участников движения; 2) привлечь в движение новых бойцов.

То, что нам сейчас нужно, так это дополнить прекрасный хаос не менее прекрасным чемпионатом – многоуровневым организмом из поединков, образующих цельный механизм, способствующий всеобщему развитию. На сегодняшний день, слэму слишком тесно в традиционной литературной системе. Амбиции и качество слэм-движения позволяют ему стать полноценной дополнительной ветвью украинского литературного процесса и манифестировать себя первым литературным явлением новой Украины, которое не зависит от того, с какой ноги сегодня проснулся Андрухович и те прочие, с кем принято ассоциировать современную украинскую литературу.

Оберслэм – наш очередной шаг к полной культурной автономии от мэтров; очередная мощная и победоносная песнь молодости, которая получается.

Отбор Поэтического Биоматериала

Первый «Оберслэм» состоял из двух этапов – отборочного и финального (состоящий из 3 туров). Каждый поэт получил возможность подать свои произведения на рассмотрение Верховного Комитета Отбора и Фильтрации (Жадан, Ульянов, Кабанов) и претендовать на финал. У некоторых подобная экспериментальная схема вызвала искреннее негодование, мол, слэм всегда провозглашал себя анархистским и свободным движением – присутствие профессионального жюри на отборочном этапе, мягко говоря, явилось смрадным блядством, противоречащим самой идее слэма.

На деле, противоречия нет – у слэм-движения любой страны, каким бы хулиганским и хаотичным не был характер этого движения, должен быть (хотя бы в качестве дополнения) некий профессиональный чемпионат, способствующий качественному развитию движения. Верховный Комитет Отбора и Фильтрации может работать исключительно во время слэм-чемпионата и категорически запрещен в повседневных слэм-баталиях. Более того, финал судила-таки толпа, а Комитет занимался лишь отбором биоматериала для народного суда.

В идеале, мы, конечно, упраздним роль Комитета и будем осуществлять отбор участников финала более традиционно – в виде нескольких слэм-поединков (четвертьфинал, полуфинал и т.д.), на которых судьями, как и водится, будет только публика.

Что же касается работы Комитета на «Оберслэме-2007», то она выглядела следующим образом: у каждого из трех его членов свои критерии отбора. Кабанов был заинтересован, собственно, в качестве поэзии. Содержание волновало его куда больше формы. Жадан явился золотой серединой – его интересовала возможность открыть новые имена, за которыми стоит не только качественная поэзия, но и интересная ее сценическая подача. Мой подход – более радикален и циничен. Поэзия вообще меня не интересует и, признаться, ее качественная сторона – последнее, что имеет для меня значение.

В моем понимании, главное для слэма – это качество шоу; возможность предельно развлечь публику и предоставить больше возможностей для изъявления ее настроений. В этом отношении, графоманы, невротики, бездари и уродцы полезнее для шоу, чем тройка поэтических гениев. Хорошая и глубокая поэзия не должна быть на сцене. Ее место в частном и спокойном диалоге с читателем – диалоге без шумихи и понтов. Слэму такое оправданное спокойствие не подходит. Слэм – это шоу в форме кунсткамеры. Публика не приходит на слэм за духовными откровениями. Она приходит баловаться, развлекаться, насмехаться и подкалывать, бросаться бумажками и указывать поэту его место. Поэтому я старался отобрать тех, кто поможет сделать шоу качественней, позволит угодить толпе, а не порадовать трех метафизических калек. Что бы там не говорили, а гопник без штанов с бутылкой пива или катающийся по полу эпилептик – куда зрелищней бубнящего литературного гения, которого, зачастую, лучше читать, чем слушать и смотреть. Слэм для глаз. Это зрелище, а глубокая поэзия не может быть зрелищем – она говорит на другом языке.

Короче говоря, к серьезному списку Жадана и Кабанова, я добавил те человекоспеции, которые, как мне кажется, помогли сделать сцену ярче. И это прекрасно, что мои взгляды на отбор не близки Жадану и Кабанову. Разность подходов внутри Комитета позволила преподнести объемный состав – были и клоуны, и поэты, и слэмеры.

В финальный этап Оберслэма прошли:

Антон Добринский
Дарья Важинская
Владислав Волочай
Елена Заславская
Олег Коцарев
Андрей Любака
Ярослав Минкин
Артем Полежака
Сергей Прилуцкий
Вася Скакун
Дмитрий Лазуткин (под псевдонимом «Спайдермен»)
Артем Чередник

а также «сеяные» (слэм-победители)

Андрей Хаданович
Павел Коробчук

Не явились:

Герман Лукомников
Максим Кабир
Игорь Данилов

Правила Оберслэма

Каждая поэтическая зверушка получила три минуты на выступление в одном из трех туров финального этапа Оберслэма: общий тур, полуфинал, финал. За превышение трех минут – карательная санкция в виде снятия 2 балов. Выступление поэта оценивает публика – в зал выбрасывается пять комплектов с карточками баллов (пятибалльная система). В конце каждого тура (а также в середине общего тура) карточки меняют своих представителей из толпы. Высший и низший баллы вычеркиваются балл-мейстером, фиксирующим турнирную таблицу. В идеале, из общего тура в полуфинал выходят четыре поэта, в финал – двое.

Главный приз «Оберслэма» – бабло от журнала культурного сопротивления «ШО», а именно – $400.

Место действия

Харьков был выбран столицей слэма не случайно. Это был выбор по несколько оккультным упованиям – мы искали контекст с особой энергией. Логично, что явление, которое претендует называться авангардом современной украинской литературы избрало для своего верховного поединка город, являющийся родиной всех исторических авангардов в Украине. Здесь начинался наш футуризм. Здесь расцветет наш слэм. Более того, на сегодняшний день харьковская публика – наиболее живая и свежая публика в стране. С ней реально образовывать единое пульсирующее полотно энергии, и в дальнейшем мы планируем проводить Оберслэм ежегодно именно в Харькове.

Что касается актового зала экспоцентра «Радмир», то, с одной стороны, место это многим не понравилось в силу своей внешней занудной академичности. С другой стороны, наличие возвышающейся сцены позволило выстроить условный и приемлемый барьер между публикой и выступающими, что помогло избежать воистину безумных эпизодов (драки, броски курятиной и стеклянной посудой, погромы, сломанные микрофоны и разбитая аппаратура), которыми остался славен сентябрьский слэм во Львове ( /opinions/xaos_svobodnyx_dzhinov.shtml ), где эстетическое буйство граничило с пролетарской истерикой тупых и пьяных.

Победители и Имена

В полуфинале Оберслэма столкнулись – Ярослав Минкин, Артем Полежака, Павел Коробчук и Дмитрий Лазуткин. Победил – Дмитрий Лазуткин.

Особого внимания заслужили: Артем Полежака (пожалуй, первый чистокровный украинский слэм-поэт), группировка «СТАН» в лице Ярослава Минкина и Елены Заславской, которые не постыдились быть не понятыми литературной тусовкой зануд и снабдили свои выступления ярким шоу с куклами, флагами, джихад-видео и кувырканиями, а также Вася Скакун, который вышел в символичном образе поэтического гопника, явившегося этакой насмешкой над образом поэта как такового и прямой альтернативой этому образу. Насмешкой и альтернативой, которые являются для слэма искомой.

СЕРГЕЙ ЖАДАН: БУДДИЗМ ПО-УКРАИНСКИ

Сергей Викторович Жадан родился 23 августа 1974 г. в г. Старобельське Луганской области. В 1996 г. закончил Харьковский государственный педагогический университет им. Г. Сковороды, факультет украинско-немецкой филологии. В 1996-1999 гг. обучался в аспирантуре Харьковского государственного педагогического университета, защитил диссертацию, посвященную украинскому футуризму. Преподаватель кафедры украинской и мировой литературы Харьковского Государственного педагогического университета им. Г. Сковороды (с 2000 года). Переводит с немецкого, белорусского и русского языков. Собственные тексты переводились на немецкий, английский, польский, сербский, хорватский, литовский, белорусский, русской и армянский языки. Организатор культурологических и художественных акций, рок-концертов, выставок, концертов классической, духовной и нетрадиционной музыки, уличных акций, издательских проектов, фестивалей и многого другого. Лауреат премии литературного объединения Бу-Ба-Бу “За лучший стих года” (1998). Вице-президент Ассоциации украинских писателей (с 2000 года). Сергей Жадан признан критикой, как лидер поэтического поколения Украины девяностых.

Автор поэтических сборников: “Розовый дегенерат” (1993), “НЭП” (1994), “Цитатник” (1995), “Генерал Иуда” (1995), “Пепси” (1998, двуязычное украинско-немецкое издание; германоязычные тексты в переводе Урсулы Керстан), “The very very best poems, psychodelic stories of fighting and other bullshit (лучшие стихи 1992-2000” (2000), “Баллады о войне и восстановлении” (2000), “Два города” (2000), “История культуры начала столетия” (2003). Проза: сборник рассказов “Биг Мак” (2003), автобиографический роман “Депеш Мод” (2004) – последний издан также в России издательством “Амфора” в 2005 году. В скором времени появится и долгожданная (но далеко не первая) пьеса Сергея “Водка оптом” – в комиксах, нарисовать которые взялась киевская художница Елена Карасюк.

В 2005 году Сергеем Жаданом завершена новая книжка под названием “Аnarchy іn the Ukr”, написанная в течение четырех месяцев в Варшаве, изданная в Украине и Польше (интересуются рукописью, по слухам, и в Германии). Несмотря на громкое название, позаимствованное у британских панк-рокеров “Sex Pіstols”, это – не совсем агитка, не совсем художественная литература, но и не научное исследование. Материал для книги Сергей Жадан собирал на территории, где в двадцатых годах прошлого века находилась вольная республика Нестора Махно, со столицей в Гуляй-Поле. В итоге, как говорит автор, получились путевые заметки, плюс лирические новеллы. Есть даже глава, посвященная харьковскому палаточному городку времен оранжевой революции, комендантом которого был Сергей Жадан.

С 1997 года Сергей Жадан – предмет постоянных скандалов в украинских средствах массовой информации, причиной которых послужило издание малотиражного (всего 200 экземпляров) литературного журнала “Гигиена”. Неподцензурность и провокационность журнала соседствовали с едкой иронией, переходящей в сарказм: например, на обложке третьего номера украинский поэт Юрий Андрухович в гостинице, похмельный и полуодетый, пытается чистить зубы под плакатным лозунгом “Культуру не отчистишь!”. После публикации в первом же номере журнала материала о малоизвестных фактах жизни Тараса Григорьевича Шевченко на автора заметок было совершено неудачное покушение, а дискуссия вокруг публикации переросла в полемику с президентом Украины Леонидом Кучмой. Президент грубо высказался о журнале на страницах “Литературной Украины”, на что редакторы хладнокровно заявили, что не удивлены некорректностью выпада президента и относят её на счет его (президента) некомпетентности и общего низкого уровня коммунистической системы воспитания. Так сформировалась главная особенность тогдашней украинской издательской стратегии – выпускать бестселлеры редко и микроскопическими тиражами, устраивать скандал и переиздавать книги уже в Польше или Германии. “Аnarchy іn the Ukr”, например, до оранжевой революции вообще была неофициально запрещена к изданию – ещё до того, как была дописана до конца.

В то же время, Жадан, несмотря на активное участие в оранжевой революции на стороне “оранжевых”, довольно прохладно принял её итоги: “игры в оппозицию выглядят не менее пафосно, чем игры в партию власти”. Вероятно, личность Сергея Жадана оказалась просто-напросто шире происходящих на Украине потрясений. Политический идеал Сергея – космополитически-ёрнический: “Моя бы воля, я построил бы какую-нибудь идеальную Китайскую Народную Республику, так, чтобы Китай, но без пидораса Мао, чтобы там не было никаких бойз-бэндов, селф-мэйд-мэнов, мидлкласса, интеллектуалов и андерграунда, вместе с тем – простые эмоции, простое общение, секс без презервативов, экономика без глобализма, парламент без зеленых, церковь без московского патриархата, а главное – никакого кабельного телевидения…”. Однако периодически он проповедует и серьёзные идеи, как, например, в статье (естественно, скандальной) “Патриотизм как симуляция”:

“Патриотизм, приписываемый тебе уже в силу твоей украиноязычности, патриотизм, которого от тебя ждут, учитывая круг твоих знакомых, патриотизм, который многими воспринимается как самодовлеющее объяснение их личного аутсайдерства – пропагандистская “на…бка”, что осталась от 90-х, когда быть патриотом считалось опасно, но почётно, этот патриотизм постепенно превратился на детское размазывание соплей по рукавам пиджака, в старании отстоять свой эксклюзив на украинскую государственность как бренд и источник для дальнейшего выживания. Независимость, дойная корова профессиональных украинцев, которые в самом деле считают, что именно тринадцать лет их социально-экономической непрухи сделали возможной эту самую независимость, наполнили ее энергетикой их маргинальности. Я не люблю патриотов, патриоты отталкивают своей корпоративностью и снобизмом, они требуют от тебя немедленного сочувствия, а от системы – регулярной доплаты молоком за вредность. Патриоты – это такие ликвидаторы от идеологии, которые требуют за собственный патриотизм бесплатного проезда в транспорте; можно сказать, что хуже, чем украинофилы могут быть разве что украинофобы, хотя особого различия между ними я и не вижу”.

Российская и украинская критика справедливо отделяет поэзию Сергея Жадана от его бурной общественной деятельности и свойственной ему игры на публику. Критики сравнивают Жадана с Тимуром Кибировым за склонность к уличной цитате, цыганский надрывный безнадёжный патриотизм, скользящий бесприютный взгляд на вещи. Классика, попса, авангард в поэзии Жадана осваиваются не как литературный, а как жизненный опыт. Сам Жадан говорит об этом так: “Опыт, как мне кажется, это то главное, ради чего мы здесь находимся. То есть его накопление, его правильное формирование и осмысление этого опыта. Путешествие – это самый прямой, самый простой и самый надежный способ этот опыт получить”.

Иногда отмечают также родство постхипповской культурной парадигмы, созданной Жаданом, с поэзией Чарлза Буковски (и, формально, это имеет место быть); с другой стороны, отмечают кинематографичность, близкую по идеологии и системе образов к киноискусству Эмира Кустурицы. При желании можно даже собрать целую библиотеку цитат-аллюзий из стихов Жадана:
Жадан:
Попробуй сейчас объяснить ей,
что эти осенние ходики,
если их вовремя не собрать
просто перезревают и брызгают
на одежду и ладони соком,
на который потом слетаются осы
и пробивают жалами твою кожу
вплоть до самого сердца.
(“Сербохорватская”)

Буковски:
…часть тебя
заводилась, как часы
и никогда не заведётся вновь,
однажды остановившись.
но сейчас под твоей рубашкой тикает,
и ты мешаешь ложкой бобы:
одна любовь умерла, другая – уехала,
третья любовь…
ох! любовей много, как бобов…
(“Бобы с чесноком”)

Жадан:
В белых снегах, словно в салфетках, лежит Центральная Европа.
Я всегда верю ленивой цыганской пластичности.
Потому что не каждому достаётся этот затянутый пояс.
Если бы ты посмотрела в их паспорта,
что пахнут горчицей и шафраном,
если бы ты почувствовала их разбитые аккордеоны,
что отдают кожей и арабскими специями…
(“История культуры начала столетия”)

Кустурица:
фильмы “Время цыган”, “Жизнь как чудо”.

Жадан:
Не зная страха в своих бесконечных уличных маршах,
не боясь переступить границу,
за которой начиналась большая чёртова пустота,
они просто проходили этой жизнью, двигаясь
от одной ярко освещённой витрины к другой.
(“Крестовый поход детей”)

Цой:
Мои друзья всегда идут по жизни маршем,
и остановки только у пивных ларьков…
(“Мои друзья”)

В общем, преемственность идеалов бит-поколения у Сергея Жадана имеет место быть, но эти черты отражают лишь ассоциативное содержание его символики. Сокровенная суть же, как мне кажется – это духовный поиск, уводящий от воспоминаний и разбитых надежд к буддистскому просветлению и способности подняться над неприглядной реальностью. Не случайно большинство стихов Сергея Жадана написаны о смерти, но с той точки зрения, что смерть является необходимой частью жизни – без цинизма, характерного для панк-традиции, также вошедшей в культурный опыт поэта, но со спокойствием истинного чань-буддиста, лучше всех знающего, что всё в мире преходяще. Оттуда же и часто появляющиеся образы птиц (обычно – в полёте), бродяг, путешественников. Всё это – констатация вечного движения, без которого невозможна жизнь.

Вот как об этом говорит сам Жадан: “Это не отказ от общения с миром, скорее, отказ от коммуникации с тем, что нам кажется миром и реальностью, если я понятно выражаюсь. Сами понятия оптимизма или фатализма нагружены таким количеством социокультурных реминисценций, что просто теряют какой-либо смысл. Поэтому я, конечно, не могу откровенно и сознательно заявлять – оптимист я или не оптимист. Это даже не такое состояние, когда все равно. Точнее, состояние, когда понимаешь, что все одинаково нереально и недействительно, потому и говорить о нем не имеет смысла. А что касается литературы, то любовь к ней, мне кажется, и следует связывать с упомянутой некрофильской позицией. Литература – это большое кладбище домашних животных. Ты очень быстро можешь потерять ощущение дистанции к ней, и тогда тебя просто затянет в одну из воронок литературоцентризма. И будешь сидеть между гипербол и метафор, как последний мудак. Литературу надо не любить, а читать”.

Книга “История культуры начала столетия” была уже издана в 2003 году в России издательствами KOLONNA Publications и АРГО-РИСК тиражом 500 экземпляров в серии “Молодые поэты мира” (под редакцией Дмитрия Кузьмина). К сожалению, у меня не было возможности ознакомиться с этой библиографической редкостью. И украинская, и российская критика сходятся на том, что это – едва ли не лучшая книга поэта (проза Сергея Жадана оценивается значительно ниже).

Вот что говорит о книге Богдан Бойчук: “Жадан… имеет размах и резко индивидуальный стиль. Я считаю, что, сочиняя в традиционной форме с рифмами, он действительно сжимает, ограничивает себя. И он сам понял это. Когда он написал книжку верлибров, все увидели, что таким образом этот поэт может полнее высказать себя, и интереснее, и может, даже уникальнее”.

Передавая свое впечатление о новых стихах Жадана, переводчик Игорь Сид пишет: “Жадан конца 90-х, мне кажется, не был в полном смысле слова человеком современным. Зомбированный своим любимым авангардом 20-х годов, он как бы напевал бесконечную революционную песню… Молодым чистым голосом – но интонации казались мне почему-то слишком знакомыми. Классическая строфика и элегическая, даже гимническая просодия выглядели у него анахронизмом. Нынешний взрослеющий Жадан, наоборот – это само воплощение контемпоральности. Дело не во внешних как-бы-модных, “стильных” атрибутах – про приятелей юности он может писать рефреном “я с ними спал”, и про “твой ежедневный гашиш” – уж непременно, но главное другое: у него исчез подспудный пафос отрицания. Жадан приемлет всё, но не по-постмодернистски равнодушно, а близко к сердцу: ностальгирует по каким-то деталькам советского идиотизма, трогательно пишет о Бен Ладене (до 11 сентября), о восточноевропейских эмигрантах…”.

“Эта поэтическая книжечка”, – пишет в послесловии оригинального украинского издания, выпущенного в 2001 году в Киеве издательством “Критика”, поэт Андрей Бондарь, – “примечательна тем, что из нее исчез Жадан бывший – Жадан “Баллад”, “Цитатника”, “Пепси” и “Вери-беста”, Жадан силлабо-тонической философичности и нарциссической требовательности”. Вместе с тем появился “медитативный Жадан, мало склонный к суицидальной меланхоличности”. Он стал серьезным, и, заговорив о серьезных вещах, “делает это весьма убедительно”. Но и весьма мрачно: “Почему, приехав в Европу, он не только не причесался, не стал кротким, а ещё больше полевел? Почему его восприятие стало невыносимо впечатлительным, а видения – мучительными и жестокими? Неужели нашей “юдоли печали”, наших жизненных липких клоак ему мало, лишь бы упасть в его теперешнее состояние? У меня нет на это ответа”. И дальше: “В этой книжке есть тексты, о которых не хочется говорить. Просто язык отнимается. Это мои любимые стихи – “Младший школьный возраст” и “Жить значит умереть”. О других текстах мне всегда есть что сказать, а о них хочется помолчать. Мой понятийный аппарат сталкивается с полнейшей внутренней немотой. Читая их, я просто воображаю, что живу в тех стихах, мне там хорошо, как дома… Эти вещи не шокируют откровенностью, а кажутся как бы провалами в памяти. Жадан – поэт ежечасных дежавю. И если ты отождествляешь себя с этой поэзией, значит, стихи продрались сквозь твою кожу, вгрызлись в твое естество. Вот с кем его ещё никто не сравнивал, так это с Прустом. Аналогия напрашивается сама собой. Жадан всегда полагается на собственную память. Он поэт постоянных припоминаний, собиратель ценных впечатлений из минувшего или будущего. Прустовское печенье – Жадановы “мятные конфетки”. Меня более всего согревают именно его “ретроспективные” тексты, так как они обо мне”.

Не оставил без внимания выход сборника стихов и популярный поэт-сатирик Александр Ирванец: “Поэт Жадан также иной, чем был до сих пор – книгу “История культуры начала столетия” составляют исключительно верлибры, тогда как до сих пор почитатели изящной словесности знали Сергея, как непревзойденного мастера рифм. Впрочем, его нерифмованные строки не утратили той упругости и насыщенности, которая была присущая ранним стихам”. И далее: “…стихи имеют названия не менее необыкновенные, вплоть до эпатажности: “Продажные поэты 60-х”, “Сербо-хорватская”, “Польский рок”, “Элегия для Урсулы”, “Резиновая душа” и т.п. Титул последнего из названных стихов апеллирует к известному альбому группы “Битлз”, и вся небольшая Жаданова книга насквозь проникнута Европой: Веной и Берлином, Варшавой и Будапештом, а также всякими нестоличными Линцами, Фрайбургами, Катовицами и т.п. Сборник этот автор писал в прошлом году, когда находился на годовой стипендии фонда Тепфера в австрийской столице. Это подчеркивают также и иллюстрации – фотоснимки Владислава Гетмана, украинского врача-хирурга, который уже несколько лет стажируется в одной из престижных венских клиник. На снимках – большие и меньшие фрагменты того, что принят называть “западной жизнью” – автомобили, дворы, ворота, переходы, мусорки, необыкновенные и непривычные ракурсы и так не очень знакомого украинскому читателю мира”.

Примечательна рецензия на сборник и в украинском “Молом Буковинце”: “Когда в минувшем году Сергей Жадан выдал на-гора сборник стихов “История культуры начала столетия” и сборник прозы “Биг Мак”, всем (кроме министра внутренних дел и нас, экспертов “Книжки года”) стало понятно: сейчас именно он является в Украине наиадекватнейшим отображением “духа времени”. Жадан, что греха таить, и до убийства силлабо-тоники был очень сильным поэтом, но теперь, окончательно освоив стихи, которые своей структурой напоминают тучи (или отраженные в глазах случайных мотыльков лабиринты наших городов, или исчерченную своевольными венами кожу наших рук, или наши закономерно разорванные прокуренные легкие), он стал тем, кем его хотела видеть история культуры начала столетия: её безнадежно простуженным горлом”.

Жадан стал законодателем моды в молодой украинской поэзии, отказавшейся как от расхожих национальных штампов (Тарас Шевченко, запорожские казаки, сало и горилка), так и от ностальгии по ушедшей советской словесности (братство народов СССР). Украина в образе Жадана – нечто самостоятельное и живое, нечто реальное и, если угодно, не постсоветское, а восточноевропейское. Но в полной ли мере отражает Жадан украинскую литературу?

Мне что-то мешает в полной мере согласиться с переводчицей Еленой Мариничевой, которая считает, что “вся новая литература Украины немыслима без подзабытой в нашей литературе гражданственности – причем здесь она не патетическая, а очень человечная. Литература занялась извечным, для нее лишь одной посильным делом – разбираться в “постсоветской” душе украинского человека, душе, мучимой умолчанием, насилием, ложью. Иногда, читая украинских литераторов, кажется: уж слишком откровенно они пишут. Прикрылись бы спасительной иронией да самоиронией, эдакой усмешечкой сквозь зубы, отступив на шажок-другой от происходящего. Но смею думать: не будь этой откровенности в литературе, не случился бы и Майдан. Потому что новая украинская литература – это литература в первую очередь о свободе – от насилия, от “промывания мозгов”, от социальной беспомощности и от готовности в очередной раз быть обманутыми”.

Мне кажется, книга стихов Сергея Жадана не подтверждает эти слова, ведь для настоящего философа гражданство – категория бренная. Но что верно подмечено – так это то, что сейчас в мире мало какая литература столь же актуальна, как украинская. И особенно сложно признать это в России – стране, чьё национальное самосознание зиждется на идее болезненного мессианства, а культура – на сознательном избежании всех иностранных веяний, не согласовывающихся с привычными этностереотипами.

Предвзятое отношение к украинской культуре у русского читателя – это огромная и запущенная проблема, которую невероятно тяжело решить (спасибо российским властям, считающим культурный ренессанс в соседнем государстве национальной угрозой). Благодаря информационной войне против Украины, проводящейся российскими средствами массовой информации, наше сознание воспринимает украинскую действительность, лишь как отклоняющуюся разновидность российской. Но на самом деле неполные пятнадцать лет взаимной независимости Россия и Украина шли чрезвычайно разной дорогой и успели разойтись настолько далеко, что теперь необходимо найти возможности не для того, чтобы осуществить уже вряд ли возможное сближение двух культур, а хотя бы просто заново познакомиться.

Я надеюсь, приобщение русского читателя к живой украинской поэзии разрушит стереотипы о культуре этой страны и даст бесценный материал для духовного поиска тем, кто к нему стремится.

Автор: Алексей Караковский
Джерело: http://www.netslova.ru/karakovski/sup1.html