Tag Archives: переклади

МЫ, МОЛОДЫЕ, МЫ ДУМАЛИ — ВЫ МОЦАРТ

Какой украинский писатель не любит путаных заголовков! Как можно, называя собственное произведение и выпуская его «в люди», не нагромоздить на титуле что-нибудь концептуальное, глубинное и мировоззренческое, чтобы сразу было видно, как глубоко он — автор — копает! Как мог украинский автор Александр Ирванец, написав роман, не назвать его как-нибудь затейливо. Вот он его и назвал — «Рівне/Ровно, (Стіна)» (тоже мне пинкфлойд нашелся, хи-хи), с подзаголовком «Нібито роман». Правильно, уж если называть, так называть, чего там.

Но надо признать: кроме сложноподчиненного названия, роман Александра Ирванца наделен еще рядом достоинств, к которым в первую очередь следует отнести простоту и прозрачность этой прозы, за которыми стоит, разумеется, стилистическое мастерство автора, подкрепленное дипломом выпускника литинститута им. Горького. «Рівне/Ровно» можно читать с начала, можно с середины, можно, конечно, вообще не читать, но это уже другой случай. Вообще же нельзя не заметить, что и в своем романе Ирванец остается тем же старым добрым бубабистом, которого хочется выучить наизусть, цитировать, попирать, отрицать и вообще поливать всяческими литературно-критическими помоями.

Как и следует в подобных случаях, уже в первом своем масштабном прозаическом полотне лирический герой Ирванца героически борется с графоманами из ровенского отделения Союза писателей, стоически относится к притеснениям со стороны отечественных спецслужб, а главное! — более-менее успешно вступает в половую связь (и даже естественным образом) с бывшей одноклассницей Облей, которая, по-видимому, в свое время, как сказали бы те же графоманы из ровенского отделения Союза писателей, Ирванца конкретно отшила, за что теперь и поплатилась. Короче — все драконы, бередившие измученную чрезмерным бубабизмом душу Ирванца, убиты и от самого Ирванца, казалось бы, следует ожидать новых романов, не отягощенных погромыхивающими сублимационными тучами. Ан нет. Отбросьте, дорогие читатели, малейшие иллюзии по поводу Александра Ирванца. Никогда не будет он писать вещи реалистические, психологические, не говоря уж об интеллектуальных. Век бродить ему в сумерках им самим же выдуманных утопических и антиутопических коллизий, наталкиваясь там время от времени на собственные детские тайники и, ковыряясь в ароматных и запыленных закоулках счастливого ровенского детства, находить там щемящие от воспоминаний и нафталина пионерские галстуки, коробки из-под конфет или женское белье, которое к тому же ему и не принадлежит. Он не начнет писать иначе, вот увидите. Даже если он захочет скромно и честно описать свой жизненный и творческий путь или если надумает обнародовать какую-нибудь лав стори, все равно в самый лирический и пикантный момент, где-нибудь между анчоусами и очередной бутылкой шампанского «Кристалл», принесенной в номер, обязательно появится знакомое до боли рыло Зубчука Трофима Дормидонтовича, ответственного секретаря и председателя ровенского отделения Союза писателей СРУ и, судорожно пытаясь попасть ногой в штанину, Ирванец снова бросится к перу, разоблачая и обстебывая всех и вся кругом. Все-таки многолетняя принадлежность к украинской литературе дает о себе знать. А где еще, как не в украинской литературе, можно заметить такую нелюбовь и отвращение к жизни вообще и к собственной в частности? Вот и он не может просто так признаться в любви к собственному городу, ему обязательно нужно перегородить сперва этот город эфемерными стенами и шлагбаумами, а потом сугубо по-сыновнему залить говном и написать обо всем этом лирическое стихотворение. Посильнее «Прапороносців» Гончара будет.

Говоря об этом романе, критика почему-то подчеркивает визионерство Ирванца, что вот, дескать, чувак нас всех предостерегает и для этого изображает нам вполне возможный вариант развития нашей с вами, дорогие друзья, независимости. Но это не совсем так. Самое интересное то, что в Ирванцовых визиях Ровно будущего рисуется абсолютно будничным и в нем нет ничего такого утопического. Вот здесь сыновья любовь действительно берет свое и Сашко всего лишь тщательно — кубик за кубиком — восстанавливает свой город, каким он его знал и каким он, скорее всего, и остался. И если из текста вычленить упоминавшиеся нами сублимативные страницы творчества автора, к которым, очевидно, можно отнести отель «Европейский-Гоф» в западном Ривном и успешную карьеру драматурга-Ирванца в Западной Европе, то останется и впрямь детский сборно-разборный конструктор авторской памяти, где ни одна деталь не может потеряться просто потому, что именно здесь ей место и без нее — без этой детали — игра просто не состоится. Роман, впрочем, и делится на два типа картинок — выдуманных и реальных, и следует отметить — реальные производят впечатление более приятное и убедительное. Иными словами — Ирванцу куда лучше удаются графоманы из ровенского отделения Союза писателей, нежели злые гении и партийные, мягко говоря, бонзы, поскольку в жизни Ирванцу приходилось общаться все-таки преимущественно с графоманами, а не с бонзами, хотя и среди бонз, согласитесь, случаются люди творческие.

Ностальгией и искренним хлеборобским драйвом дышат в романе сцены из жизни ровенских писателей, ровенских гэбэшников и прочих ровенских ханыг, зато футуристические фантазмы и злостные предсказания Ирванца дышат, пусть извинит меня автор, исключительно «Галицькими контрактами», и ничего тут не попишешь. Вот в этом месте и следовало бы пожелать автору в дальнейшем быть ближе к народу и его мучениям, но делать этого я, конечно же, не буду, поскольку, честно говоря, несмотря на все нагромождение плодов болезненной Ирванцовой фантазии, роман я еще и сейчас время от времени перечитываю, особенно подолгу останавливаясь на сцене писательских собраний в ровенском «домі ідейної роботи» и удивленно вчитываясь в фамилии всех этих любовно выведенных автором баранюков и гимнюков. Может, именно ради таких отдельных сцен и стоит писать толстые романы, и действительно пройдет лет эдак десять-двадцать, и будет, вот увидите — будет, ученик десятого класса одной из ривненских школ Олесь Баранюк на встрече со стареньким классиком ривненской литературы А.Ирванцом отвечать на вопрос учительницы:

«— То ж як, Олесю, називається найвідоміша книга нашого славного земляка?

— «Рівне»… Себто «Ровно»… Себто «Стіна».

— І шо ж воно таке?

— Та нібито роман».

Джерело: http://www.dt.ua/3000/3680/35690/

НАЗЫВАНИЕ ВЕЩЕЙ СВОИМИ ИМЕНАМИ

Очевидно, существуют какие-то законы газетной критики, и их, пожалуй, следует соблюдать, особенно если ты ею — этой газетной критикой — занимаешься. Например, кому интересно писать и тем более читать о книге, изданной еще в прошлом году? Но вот эта книга попадает тебе в руки, ты прочитываешь ее впервые и все же спешишь зафиксировать факт ее прочтения в виде каких-либо предложений и словосочетаний, не очень задумываясь о своевременности. Получается — или законы не действуют, или это никакая и не критика.

Я знаю, чем эта книга может понравиться — в ней, в «FM Галичині» Тараса Прохасько, много простых вещей. Собственно, почти все явления, истории и события, собранные в дневнике Прохасько, отмечены той простотой, за которой стоит длительное и терпеливое отбрасывание — случайных слов, лишних словосочетаний, неточных предложений. Он, очевидно, специально предельно упрощает рассказ, а заодно все предметы и все персонажи, появляющиеся в его тексте, чтобы показать условность самого принципа упрощения или, наоборот, усложнения своего ежедневного наратива. Лучшее в этой книге то, что автор ничего не выдумывает, он только называет вещи, его окружающие, каждый день в течение целой зимы, всякий раз вспоминая их название, и в этом случае именно то, что называет он их правильно, и оправдывает такое довольно нудное и, возможно, для кого-то малоинтересное занятие.

При этом каждый предмет, замеченный и названный автором, всего лишь остается самим собою, автор не проделывает с жизнью какие-либо сомнительные манипуляции, не возвращает вещам их первичное значение, поскольку первичное значение у вещей вряд ли кто-то способен отобрать или вернуть. И то, что Прохасько понимает это, особенно приятно. У него, кажется, нет метафоры вообще, автор рассказывает не о том, как видит, а о том, что он видит. И это, в свою очередь, выглядит намного интереснее и энергетичнее. Ведь, с другой стороны, это все равно не просто Карпаты, снега, дрова, друзья, алкоголь, а Карпаты и снега, о которых он думал. За названиями и вещами Прохасько стоит большая наука незамечания лишнего и фиксирования пусть и не основного, тем не менее нужного. Думать так, как думает Прохасько, наверное, тяжело. Тем не менее приятно. К тому же, полезно.

Автор этой книги позволяет себе называть собственное письмо «нелитературой». Стоит признать, что тут он прав — эти рассказы действительно слишком частные для литературы, они ближе к разговорам, к устному наговариванию. В этом случае идея издания, возникшего из ежедневных радиопрограмм, выдержана до конца. Здесь дело даже не столько в том, что эти короткие ежедневные рассказы и составлялись изначально для проговаривания вслух, а в том, что за этим стоит разговорная интонация, без учета которой (и вообще без учета этой формулы «рассказчик — слушатель») многие вещи в книге кажутся безадресными. То есть никому не адресованными, а следовательно, — пустыми. Вместо этого постоянная потребность и ежедневная ориентированность на кого-то ближнего, кто способен не просто услышать твой рассказ о горах, о тепле или о животных, но и поддержать этот разговор. Ею в основном и определяются энергетические центры в середине этих радиопосланий.

В таком способе писания книг есть что-то очень хорошее — автор каждый день думает о чем-то своем, очень для него важном, и уже потом передает свою мысль собеседнику. Это и в самом деле не литература, но именно это в ней и привлекает. В других условиях подобное наговаривание того, что в принципе известно и без автора, вряд ли будет выглядеть так естественно и убедительно. Ведь важность такого письма, на мой взгляд, состоит в том, что ему веришь. Во всяком случае, оно не вызывает желания в нем сомневаться. Ситуация, при которой холод — просто холод, а город — только город, может, конечно, просто не устраивать или не интересовать. Но все же, если ты заинтересовался этими перечнями и узнаваниями наименьших проявлений жизни вокруг автора, то ты и сам приходишь к выводу, что по какому-то высшему замыслу вещи не нужно сравнивать или описывать, их нужно просто называть своими именами, и уже этого достаточно для того, чтобы пережить еще одну зиму.

Джерело: http://www.zn.ua/3000/3680/35988/

НАША СЛУЖБА И ОПАСНА, И ТРУДНА…

Тот, кто начнет обвинять писателя Андрея Кокотюху — вот, дескать, что же ты продался москалям, будет прав лишь частично. На самом деле, издав в харьковском «Фолио» два своих романа в собственном опять же переводе на русский (тоже мне полиглот, хе-хе), Кокотюха продался не в языковом пане. Он продался идеологически.

Уж от кого от кого, а от него не ожидал произведения о положительных милиционерах. Если бы еще они — милиционеры — в его романе все были положительными, это можно было бы отнести на счет каких-то баптистских просветлений в сознании автора, можно было бы предположить, что автор изменил свое мнение о внутренних органах вообще и о милиции в частности или что его, в крайнем случае, взяли на ставку в пресс-службу МВД.

Но нет же. Все намного хуже. Кокотюха идет на ужасный компромисс и создает паршивую историю с двойными стандартами — есть у него «плохая» милиция, захватившая власть в определенном городе (под которым, бесспорно, угадывается город-герой Харьков), и есть милиция «хорошая» (в том числе и героический «супермен» Сергей Сомов, в честь которого названа целая серия русскоязычных романов Кокотюхи, издание которых мужественно взяло на себя «Фолио»), пытающаяся надрать задницу милиции плохой. Удивительный, непонятный поступок со стороны Кокотюхи. Кому, как не ему — тертому калачу киевских райотделов и аборигену харьковских опорных пунктов, знать, что на самом деле милиционеры, как и футболисты, не бывают хорошие и плохие, они бывают или в форме, или в штатском.

Но Кокотюха пошел на компромисс с собственной совестью, и читаем вот такую историю, называющуюся «Ментовский город». Суть этой истории имеет, как уже упоминалось, двойное дно. На первый взгляд кажется, что основные коллизии будут связаны именно с борьбой «супермена» против милиции «города», которая откровенно зажралась и «замахала» трудовое население первой столицы. Супермен успешно внедряется в преступную среду (конечно же, с помощью женщины, употребляя свои суперменские маскулинные преимущества) и быстро завоевывает авторитет среди гангстерских бонз.

Казалось бы, преступные элементы (прежде всего злобные гоблины в синем милицейском обмундировании) вот-вот получат под зад кованым сапогом украинского правосудия, но нет же — оказывается, дело совсем и не в милиции! Попробуйте угадать в чем. Что могло стать, по мнению писателя Кокотюхи, первопричиной всей этой кровавой и пафосной вакханалии? За что проливают свою кровь лучшие кадры киевских спецслужб? Что не дает покоя генералам оперативных штабов и вынуждает их идти на нарушение устава? Конечно же, водяра! Она — эта квинтэссенция всего творчества детективиста Кокотюхи, только она становится в воображении писателя и показателем роста внутреннего валового продукта нашей молодой республики, и мерой демократического развития общества в ней. Я уже писал о том безбрежном алкоголическом бесконтроле, который присутствует в предыдущем романе Кокотюхи, посвященном нечистой силе. В своем новом детище писатель, очевидно, решил разрабатывать найденную им плодоносную жилу, то есть струю, и, определившись с темой и идеей своего романа (а идея здесь одна и довольно навязчивая — как бы «бахнуть»), помчался на всех ароматных сивушных парах навстречу хэппи-энду.

Говоря о водяре, писатель Кокотюха становится наивным и откровенным, открывая читателю свое измученное от чрезмерных переживаний по этому поводу нутро. Его киевские супермены обращают внимание на харьковские безобразия лишь тогда, когда понимают, что водка вытекает из их рук, то есть что мафия под надежной «мусорской» крышей гонит безакцизную водяру на Россию, обходя, ясное дело, просторные киевские амбары, то есть не уплатив в казну надлежащие проценты. Здесь даже хладнокровные и невозмутимые спецслужбисты начинают негодовать: как же, дескать, так — нашу водяру гнать в Россию! Ну, хорошо — репрессии, геноцид харьковской алкашни, другие преступления против народа — все это еще можно стерпеть. Но водяру! В Россию! И начинается «махалово».

На самом деле в этом весь писатель Кокотюха. Невооруженным глазом видно, что это его — авторское — видение и негодование передается главным героям романа, так как сам Кокотюха может, очевидно, извинить родным органам все — неуставные отношения, неопрятность внешнего вида, в общих чертах — нелюбовь к нему, Кокотюхе, как субъекту и гражданину, но продажу водяры — никогда! Как писал классик, «можна все на світі вибирати, сину», нельзя выбрать только акцизный сбор с продажи ликеро-водочных изделий. Так что тут тебе и тема, тут тебе и идея, тут тебе и психологические портреты современников.

Еще немного о романе. Не может не радовать его язык, то есть этот самый, упомянутый нами выше, авторский перевод. Кокотюха при этом наступает на пятки другому великому нежинцу и просто-таки заваливает страницы романа страстным «южнорусским» акцентом, а учитывая легкость и экзистенциональную сногсшибательность сюжета, можно только восторженно восклицать: «Ничего себе!» — находя на страницах «Ментовского города» все эти милые и дорогие сердцу «коняки», «дядько», «ховать», «родич», «малюет», «лялька», «хиба», «ото», «хлопцы». Короче говоря, такой себе пасечник-супермен Рудый Панько.

Ну и, конечно же, ляпы. Иногда мне кажется, что Андрей специально нанимает кого-нибудь из бывших редакторов «Молоді» или «Укрпису», чтобы они ему испортили текст, наполнив его как можно плотнее внутренними парадоксами и внешними противоречиями. То, что его герои время от времени меняют внешность, это еще бог с ним (так, описанная автором на странице 64 «коротко стриженная шатенка» уже к странице 73—74 благополучно превращается в так же коротко «стриженную блондинку»). То, что главный герой из «Сергея Палыча» (стр.158) безболезненно превращается в «Сергея Иваныча» (стр.162), тоже ничего — на то он и супермен. То, что пара героев-антагонистов, которые, отметим, росли и воспитывались в различных регионах нашей молодой республики и на страницы «Ментовского города» попали из различных профсоюзов, выговаривают независимо один от другого сакраментальную и блестящую фразу «Замахался я, шо гад» — это тоже можно пропустить, тем более, учитывая специфику сюжета, под «гадом» здесь, по-видимому, имеют в виду зеленого змия. Все это можно списать на невнимательность и самого автора, и корректоров этого романа, если они вообще существуют в природе.

Но есть в стилистике писателя Кокотюхи нечто иное — едва уловимое и на первый взгляд незаметное, что вместе с тем не даст вам ошибиться при прочтении какого-нибудь куска из романа относительно того, кто же именно является автором только что прочитанного. Читаешь себе, например, такое предложение: «Компьютеров в распоряжении журналистов имелось ровно столько, сколько винтовок в первые месяцы Второй мировой войны — один на двоих». И хочется спросить у автора — это же у кого там из них в начале Второй мировой, то есть в сентябре 1939-го, не хватало винтовок — у поляков или у немцев? Пожалуй, все-таки у поляков, ведь немцы обычно пользовались «шмайсерами» и винтовок у них и в самом деле было не слишком много. Или находишь на страницах такой пассаж: «То и дело нога нарушала приятно шуршавший, словно новая купюра, красно-желтый ковер из опавших листьев» — и сразу же хочется переспросить автора, что там у него с ногой.

Дело не в том. А в том, что в то самое время, когда киевские супермены борются с харьковскими беспринципными уродами за чистоту отечественных водочных потоков, где-то в стороне сидит опечаленный читатель и тихо спивается, не находя среди мощного нагромождения новейшего украинского бестселлирования хоть чего-нибудь съедобного или хотя бы удобоваримого. Сидит себе этот читатель — обделенный, замученный и замаханый. Шо гад.