Tag Archives: критика

Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света

Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света

Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.

Герои Сергея Жадана сродни евангельским грешникам, мытарям и блудницам. Это алкоголики, наркоторговцы, бандиты, представители среднего бизнеса, проститутки, лабухи, американские проповедники, контрабандисты.

От героев Жадана не ждёшь каких-то истин, и, тем не менее, от этих произведений невозможно оторваться. Они втягивают внутрь, и ловишь себя не столько на том, что начинаешь сочувствовать его героям (хотя они, конечно, заслуживают прежде всего жалости), сколько на том, что начинаешь ими интересоваться.

Откуда возникает этот интерес?

Прежде всего, от масштабности задачи, решаемой автором — причём скупыми, но очень действенными методами. А задача, насколько мы можем о ней судить, состоит в том, чтобы исследовать пограничное состояние между жизнью и смертью, в которое так часто попадают по прихоти своей нелепой судьбы все эти деклассированные элементы.

Я размышляла об этом над стихами Сергея Жадана из сборника «Кордон: три пограничных поэта», наиболее полно на сегодняшний день представляющего поэзию Жадана современной русскочитающей аудитории.

В стихотворении «Вiн був листоношею в Амстердамi» идёт речь о том, как авантюрист из Амстердама пытается установить «культурные мосты» с Украиной, то есть наладить канал сбыта «афганки» (марихуаны).

При этом в произведении присутствуют три пространства действия: реальная Голландия, Украина воображаемая и Украина настоящая.

Герой проходит через эти три места действия перед тем, как отправиться в мир иной. И оказывается, что реальная Украина гораздо ближе к пространству смерти, к миру Леты и забвения, чем Европа.

В Голландии герой — обыватель (слушает «Аббу», смотрит порно по выходным), которого подзуживают к авантюре друзья пьяницы-радикалы.

Они уговаривают героя поехать в мифическую Украину, где «церкви московского патриархата снимают сглаз и славят Джа», где «пьют абсент от простуды», а «демоны в женском обличье» исполняют все желания.

Это мир богемный, мир парижского «Улья» рубежа XIX-XX веков, мир, где не успело зайти солнце свободы, противопоставляемый миру Юрия Андруховича, герои которого, представители стран третьего мира, напротив, изо всех сил стремятся попасть на Запад и стать немецкими обывателями.

И вот Йохан (так зовут героя) оказывается на самолёте, летящем в Донецк, где на завтрак — только выпивка, как и у персонажей романа Жадана «Депеш Мод».

Летя в авиалайнере, он мечтает о невероятной стране. Затем попадает в машину, водитель которой говорит буквально следующее: «Ты попал на землю обетованную. Едем в Стаханов, там столько плана, что хватит на весь Амстердам».

Но их форд попадает в страшную февральскую метель, Йохан замерзает, тщетно пытаясь кому-то дозвониться. Телефон же ему отвечает, что «в данный момент абонент недоступен» и что его смерть — не такая уж и большая потеря.

Эта троица — водитель, его друг и голландец — попадает в смертельную передрягу вместе, и вместе умирает. Тема смерти для Жадана чрезвычайно важна, но его герои пытаются встретить её за компанию с кем-нибудь, как например в стихотворении «Лукойл», где в гроб к убитому бизнесмену кладут двух платиновых блондинок.

Нефть — это все мужчины

В «Лукойле» смерть бизнесмена Коли отождествляется со смертью по крайней мере трёх персон.

Во-первых, в строках: «Так как же, — совещаются, — мы / снарядим нашего брата / в его долгий путь / до осиянной Валгаллы Лукойла?» браток уподобляется герою или павшему в битве воину, заслуживающему, согласно древним скандинавским представлениям, попадания в Валгаллу.

Во-вторых, он подобен египетскому фараону или племенному вождю, в гроб с которым клали не только домашнюю утварь, но и жён и наложниц. «Мы положим ему в ноги оружие и золото, / Меха и тонко помолотый перец…/ Но главное — тёлки, / две тёлки, главное — две платиновые тёлки».

В-третьих (действие происходит на Пасху), персонаж сравнивается с Иисусом Христом. «Когда они третий день караулят / под дверями морга, он утром третьего дня / попирает, наконец, смертью смерть, и выходит / к ним из крематория».

Коля умер в Пасхальную неделю. Согласно народным верованиям, это гарантирует ему попадание в Рай, ведь считается, что только благочестивые люди умирают в это время.

Он умирает и воскресает, причём для описания его воскресения используется традиционная формула «смертию смерть поправ». Но он всего лишь берёт свою подзарядку для мобильника у одного из друзей, спящих после трёхдневного запоя, и возвращается в ад. Иисус тоже спускался в ад, но дело здесь совсем не в этом.

А в том, что поэтика Сергея Жадана близка к поэтике русских рокеров, чей герой — пьяница и воин, Иисус Христос эпохи военной демократии.

Роковой гностицизм

Главное, что объединяет тексты Сергея Жадана и русских рокеров — это гностицизм, проявляющийся скорее как мировидение, как базовая установка ментальности, а не конкретный исторический феномен.

В основе его лежат «отрицание благого Творца; негативное отношение к видимому вещному миру — ошибке злого, неведающего создателя.

Человек же, которому враждебны и этот мир, и создатель, возвышается над ним в силу своего духовного начала, заключённого в нём; спасение представляется в виде гносиса — пути освобождения этого начала от оков неведения, плоти, вещества…»

Для гностиков характерны представления об электах — избранных, которым позволено всё, или духовных людях, в которых теплится божественная искра, а также о душевных и материальных созданиях, чей удел после смерти печален.

Вообще в гностической системе координат мир чрезвычайно иерархизирован, и существует своеобразная лестница, ведущая от благого Бога (отличного от Творца) к земным существам.

Эта лестница начинается с наиболее духовного и заканчивается предельно материальным, причём материя для гностиков — это чистое зло.

В текстах русских рокеров гностические мотивы преобразуются своеобразным образом. В частности, традиционный для их песен сюжет — отсутствие вина и сигарет — связывается нами с потерей связи с духовным миром, сетование на кратковременность жизни человека.

В частности, группа «ДДТ» использовала в тексте одной из песен псалм 12 века, начинающийся словами: «О человече бренный!/Как ты скоро отменный!/Жизнь твоя краткая подобна есть дыму,/Скоро убегающему, ветром разносиму…», и эта трактовка близка многим рокерам. Употребление же спиртных напитков может быть связано с духовными озарениями.

Но самое главное, что характеризует гностиков — это депрессивное миропереживание. Гностики существуют в мире материи, которая представляет из себя зло, они окружены злом и материей, их собственное тело — источник страданий и тягостных ощущений. Единственное избавление лежит через смерть, и при этом не каждому удастся соединиться с абсолютом.

Воспроизводство себе подобных означает умножение страданий, и отсюда гностики приходят, в пределе, либо к самооскоплению, либо к либертинажу.

Гностический мир безрадостен, этот мир целиком описывается строками М. Цветаевой: «в теле как в трюме/ в себе — как в тюрьме / жив, а не умер/ демон во мне», где демон — это та самая божественная искра, стремящаяся вернуться в свою Плерому, полноту бытия.

При этом гностицизм — совершенно не представимая и неприемлемая религиозная концепция для обыденного человека. Недаром в мировой истории лишь один раз гностическая доктрина — богумильство — достигла официального статуса государственной религии.

Однако она даёт свои плоды в творчестве признанных гениев. Скажем, без гностического мироощущения не было бы произведений Лермонтова и Достоевского, Гончарова и Тургенева, Цветаевой и др.

Ужас хаоса

Сергей Жадан находится в этом ряду — писателей, чьё творчество определяет гностически-депрессивный взгляд на мир. Под его иронией скрывается тоска, под постоянными шутками — ужас от разверзающегося хаоса.

В мире Жадана всё плохо, и это состояние носит всеобщий характер, распространяясь повсеместно. Скажем, в стихотворении «Военкомат» мать уговаривает сына пойти в армию.

В ходе разговора выясняется, что сын — наркоман и дебил, оборона страны хуже, чем защита «Челси», а маме нечем поклеить обои, потому что весь клей вынюхан сыном. То есть плохо всем: маме, сыну, стране, и даже владельцу команды «Челси».

Юродствуя, сын заявляет, что, став сапёром, выкапывал бы противопехотные мины, клал бы их себе под кровать и слушал, как взрывчатка пускает корни, подобно луку.

С другой стороны, можно рассматривать происходящее в этом стихотворении и с такой точки зрения: диалог призывника и его матери напоминает внутренние споры между «Я» и «Сверх-Я».

Мать уговаривает героя выполнить долг, герой говорит вещи, снижающие его социальный статус. Согласно теории депрессии по З.Фрейду, Сверх-Я давит на Я: до тех пор, пока Я сопротивляется и защищается, депрессия проходит в невротическом ключе, если Я поддаётся, начинается психоз. То есть речь здесь может идти о внутренней борьбе, препятствующей падению вглубь психоза.

Стихи Жадана невротичны, но это невроз на грани, за которой находится истинное сумасшествие. И его лирический герой внимательно наблюдает за поведением, привычками, modus vivendi людей, находящихся на следующей стадии безумия:

… в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза…

Это из «Детской железной дороги», где невроз носит депрессивный характер. Недаром другое название депрессии — печаль — встречается в последней строфе данного стихотворения:

И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали.

Кто такой Евтушенко?

В христианстве есть такое понятие, как Покров Богородицы, спасающий людей от бед и тревог. Существуют народные представления, согласно которым первый снег отождествляется с Покровом Богоматери.

В церковном Каноне Покрову Пресвятой Богородицы есть слова «премени на радость нашу печаль», и они очень важны в контексте данного стихотворения.

У Жадана старое полотно (Покров Богоматери), также отождествляется со снегом, но подчёркивается, что он «не накроет твоей печали». Почему?

Простейшее объяснение состоит в том, что это мартовский, тающий снег, который уже не может выполнять функции первого снега-Покрова. Объяснение психоаналитическое могло бы состоять в том, что Богоматерь — это утраченный первичный объект, потеря которого, по раннему Фрейду, и ведёт к депрессии.

Позднее Фрейд пересмотрел свою концепцию и свёл её к конфликту между Я и Сверх-Я. Богоматерь в данном случае выступает, конечно же, как Сверх-Я, находясь в оппозиции к лирическому герою — депрессивному рокеру-Иисусу.

Когда Сергей Жадан читает стихотворение «Евтушенко», в зале часто слышится смех. А стихотворение это о том, как два литератора-пропойцы, один из которых работает в газете, заживо похоронили известного советского поэта.

Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.

Несмотря на весь кажущийся цинизм этого текста, основная его суть заключена не в нелюбви к Евтушенко, а в главном пунктуме поэтики Жадана — изучении пограничного состояния между жизнью и смертью.

Кто такой Евтушенко? Коннотации, связанные с этим именем, в русскоязычном пространстве таковы: украинец по происхождению, советский поэт, собиравший стадионы (для Жадана, позиционирующего себя в быту как футбольного фаната, это может быть важно), живущий в Америке, утративший былую славу и харизму, разучившийся писать актуальные для текущей эпохи стихи, поэтический антагонист Иосифа Бродского, называвшего его презрительно «Евтухом».

В пространстве стихотворения Евтушенко — фигура, находящаяся на границе между жизнью и смертью. Он принадлежит к исчезновшему советскому миру, но высказывания о нём возможны в постсоветском пространстве.

Он поэт (то есть живой), но не пишущий, или не печатающий стихов (то есть мёртвый). Он жив как человек, но на него в газете уже заготовлен некролог. Как хтоническая Баба-Яга, согласно В. Проппу, живущая на границе между двух миров, поэт находится в пространстве между жизнью и смертью.

И тут мы выходим на понимание поэта как медиатора между двумя мирами. Подобно белке, скачущей по Мировому Древу, или шаману, спускающемуся в мир дольний и взлетающему в мир горний, любой поэт (Евтушенко в том числе) объединяет мир живых с миром мёртвых.

Жадан говорит всё это не в лоб. И потому слушатели смеются. Но смеются они так же, как и дети от ужасных реплик Бабы-Яги по поводу желания поесть «Ивашечкина мяса». Это смех преодоления метафизического кошмара, которым полны произведения Сергея Жадана.

«Жить значит умереть» — это почти математическое тождество, характерное для смыслополагания этого автора. Сам стих, как и многие творения Сергея, располагается посередине, в пространстве между жизнью и смертью.

Опять типичный герой — одинокий путешественник в привокзальной гостинице, одинокий, несмотря на обручальное кольцо, опять дети, играющие в футбол на пустырях, опять ночной поезд, опять курьер и аптекарь.

Последние строчки: «чтобы на свет его летели/ души покойников, и изумрудные тени жуков…» позволяют интерпретировать максиму «Жить означает умереть» через центральную фразу «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста — «что наверху, то внизу».

Герметизм, связанный в европейской традиции с алхимией и оккультизмом, сходится с гностицизмом в представлении об уподобляющей человека богам силе гнозиса (знания). Восходящие к египетским мистериям (хотя бы даже и формально) европейские эзотерические представления, к которым относится и герметизм, возможно, повлияли на образ «изумрудных теней жуков».

Воплощение утреннего солнца, скарабей, в представлении египтян — символ вечной жизни, оживляющий умершего, когда тот попадает в загробный мир. «Считалось, что он оберегает как живых, так и мёртвых».

Стихотворение «Жить значит умереть» состоит из трёх частей. В первой части описывается характерная для поэтики Жадана жизнь. Это вокзалы, пустыри, поезда, одинокие мужчины и предоставленные самим себе дети. Эта жизнь носит заведомо переходный характер, она лишь остановка на пути в вечность. Мир представляет из себя гостиницу, а не дом. Не тюрьму, как у законченных гностиков, но перевалочный пункт, временное пристанище.

Затем идёт вторая, средняя часть, где речь идёт о чьей-то смерти в летнее время, скорее всего девушки. О чём косвенно свидетельствует фраза «когда разбиваются малолитражки цвета твоей губной помады», сказанная в контексте «умерев один раз, ты отступаешь в тень» и «умерев один раз, ты продолжаешь путь». Обращение «ты» здесь используется к только что умершему человеку, девушке, «из тела которой никто не выгонит насекомых и духов».

И последняя часть, начинающаяся словами «…После смерти ступив полшага вбок», переводит нас в царство смерти, где летают как души покойников, так и тени жуков. Это не христианский Рай или Ад, а герметически-гностический мир, подлинная жизнь, начинающаяся после иллюзорной.

И не зря в стихотворении упоминаются две возможности попадания в альтернативный мир — по-видимому, наркотическая («курьеры переносят в ранцах сухие небеса») и киношная («тайные киномеханики проектируют на мёртвое тело небесное синема»).

В другом стихотворении, «Китайская кухня», наркотики сравниваются с невиданной небесной икрой. Причём небо упоминается в этом произведении ещё два раза — стрельба загоняет «в подвалы крыс и птиц в небеса», и «…небо, в котором, / если вдуматься, нет ничего, кроме собственно неба».

То есть речь идёт о том, что даже банальную перестрелку наркоторговцев Жадан выводит на метафизический уровень, позволяя протагонисту сделать вывод об отсутствии божественного начала на небе.

Но, как говорится, «свято место пусто не бывает», и туда, где отсутствует бог, приходит дьявол:

«…но небо каждую осень тяжелеет
и хитрый дьявол
хватает себе грешников,
будто жирные финики
из цветных упаковок».

Про серийного убийцу

Одно из стихотворений Сергея Жадана в книге «Кордон» посвящено харьковскому серийному убийце, якобы действовавшему в городе в конце 1980-х.

Он убивал проституток, и в начале текста, там, где у Жадана обычно рассказывается о реальном времени, лирический герой окликает одну из них: «Мария, сестра!», уподобляя тем самым её Марии Магдалине, а себя Иисусу. Так вот, этот серийный убийца садится на велосипед «Украина» и «мчится домой,/ и следом за ним из поворота выскакивают бесы,/ на таких же «Украинах», и мчатся за ним в мартовском тумане» .

Март, как мы уже видели в стихотворении «Детская железная дорога» — тяжёлый в смысле наваливающейся депрессии месяц. Это время перед Пасхой, когда покров Богородицы — снег — не спасает. И мчащиеся «безумные велосипедисты/ всадники апокалипсиса», а именно серийный убийца и его невидимая свита — символизируют собой в поэтике Жадана локальный Конец света — распад СССР.

Строки «моё згублене серед туману вiйсько, / моя зоряна УССР» полны тоски и ностальгии по утраченному объекту любви — советской родине протагониста.

Случай с героями Жадана очень напоминает то, о чём пишет Вадим Руднев: «Если верно, что главное в этиологии депрессии — это «утрата любимого объекта», то в результате Первой мировой войны был утрачен чрезвычайно важный объект — уютная довоенная Европа…» Аналогично, герой Жадана теряет Советский союз, и с этого начинается его депрессия, переживаемая как Конец Света.

Один из символов СССР — красные звёзды Кремля — становится метафорой, объединяющей конец света и распад государства. Заменённые на двухглавых орлов, погасшие звёзды центра империи представляют из себя нечто вроде осуществившегося пророчества, знамения последних времён.

В известном рассказе писателя-фантаста Артура Кларка «9 миллиардов имён Бога» тибетские монахи покупают у одной фирмы компьютер, привозят его в свой монастырь и ждут, пока он не выдаст все возможные комбинации имени Высшего существа.

Аккуратно складывая листы, которые печатает машина, монахи под конец открывают сотрудникам фирмы, обслуживающим компьютер, свой замысел, состоящий в приближении Конца мира. Компьютерщики пугаются того, что монахи будут разочарованы и едут домой, опасаясь, что будут настигнуты разъярёнными монахами.

Подобно этим специалистам, закончившим своё дело и уже возвращающимся домой, герои Жадана видят как в небе постепенно начинают гаснуть звёзды:

Потому доиграй до конца весёлую мелодию
О том, как однажды
Мы встретились под звёздным небом
И с тех пор с тревогой наблюдаем
Как в нашем небе остаётся
Всё меньше и меньше звёзд.

И в этом — весь Жадан. Его герои стоят на последней черте, на границе между жизнью и смертью. Они сбиваются в мужские коллективы, употребляют алкоголь, режут проституток, торгуют смертью, переходят государственные границы, умирают в госпитале, спускаются в ад к блондинкам и читают проповеди.

Но, в каком-то смысле, всё, что бы они ни делали, лишено онтологии, поскольку происходит в постапокалиптическое время, время после распада Империи, конец которой был ими воспринят в качестве Конца мира.

Автор: Екатерина Дайс
Джерело: http://www.chaskor.ru/article/nekrolog_dlya_evtushenko_18724

Есеїстика Сергія Жадана у журналі «Український тиждень»

Курсова робота студента четвертого курсу філологічного факультету (спеціальність- журналістика)
Дзярика Костянтина Сергійовича
Науковий керівник практики: докт. філолог. наук, проф. Ломакович Світлана Володимирівна

Вступ

Есеїстика в Україні отримала можливість «легального» існування і функціовнування лише в останні 10-15 років. Як такої заборони на есеїстику не було, скоріше існувало презирливе ставлення до творів такого роду. Ідеологічна машина передбачала публікацію більш ефективних матеріалів, політично і соціально замовлених – нарис, памфлет, фейлетон, стаття.
На думку М.М. Епштейна, «у глибині есе закладена певна концепція людини, яка надає єдність всім тим ознакам жанру, які перераховуються в енциклопедіях і словниках: невеликий обсяг, конкретна тема і підкреслено суб’єктивне їх трактування, вільна композиція, схильність до парадоксів, орієнтація на розмовну мову і т.п.»[11; 378] Слідуя за Монтенем, сутність цієї концепції, Епштейн бачить у тому, що людина – носій не знань, а думок. Єдине завдання текстів цього жанру – не проголошувати істини, а розщеплювати закоснілу, помилкову цілісність, відстоювати вільну думку. Тому цілком закономірно, що популярність і актуальність в Україні есеїзм отримав разом із здобуттям незалежності країни і розвитком свободи слова.
Із французької «есе» («essai») перекладається як «спроба», «досвід», «випробування», походить же від латинського «exagium» – «зважування». Батьком» жанру есе в Європі називають Мішеля де Монтеня. «Проби» – так назвав Монтень свій твір (дві книги порівняно невеликих міркувань на різні теми). Свобода і природність, «натуральність» твору властиві «досвіду» на всіх рівнях – від композиції до мови. Це основний метод жанру, як визначав Монтень, – роздум на очах у читача, нічого не ховаючи і нічого не приховуючи від нього. Відбиваючись на папері, думка повторює всі зигзаги і повороти живого мислення і живого почуття автора есе. «Аби говорилася правда. Це важливіше за все »[6;7],- переконано зазначав автор. Правда як жанр, правда про себе, свій внутрішній світ, хай і у декілька еклектичному, проте у справжньому, рухомому, живому – так можна визначити сутність есеїстики. «Проби» вийшли друком у 1580-му році, наприкінці епохи Відродження. Крім того, подібний жанр з’явився в абсолютно іншій культурі, в Японії, причому набагато раніше, в X столітті, і під іншою назвою – «дзуйхіцу». Тут «засновницею» цього жанру вважають Сей Сьонагон – фрейліну імператорської свити, що назвала свій твір «Записки у узголів’я». Це був абсолютно особливий, естетичний, погляд на світ. Сей Сьонагон цікавили не самі події, а враження від цих подій. Головне місце в книзі посіли думки і спостереження, що по-новому (з несподіваної, суб’єктивної точки зору) розкривали звичні (буденно-побутові) речі, явища, події. Історія виникнення «Дослідів» і «Записок» говорить про те, що основою причиною або поштовхом до появи есе слугував певний«життєвий зміст», громадська і особиста потреба.
Сьогодні перевантаження інформаційного простору у напрямку оперативності та сенсаційності є одним із чинников активної есеїзації у всіх сферах. Як відзначають сучасні дослідники, в XX столітті з’явилася особлива «необхідність у теорії, яка б давала підстави для розуміння на побутовому (а тим більше на науковому) рівні закономірностей і механізмів розвитку людини. Важливо, що будь-яка людина на своєму особистому досвіді, через власні переживання, зустрічі з іншими людьми, на досвіді розуміння самого себе будує таку теорію. Вона входить в його картину світу. Правильна (максимально наближена до істинної) картина світу дасть можливість не тільки зрозуміти навколишню дійсність, але й навчить людей правильно спілкуватися один з одним і жити щасливо».[1; 19-20]. Для жанрової характеристики есе індивідуальна картина світу есеїста та його тип духовності як «практичний» прояв останньої мають велике значення: вони визначають його бачення навколишнього світу і взаємини з ним. Серед купи інформації реціпієнт став звертати увагу на непересічність есеїста. На першому плані повстала постать автора і його ім’я . Есей як вид журналістської діятельності став провідним «ексклюзивним» жанром з позитивною динамікою. Із найбільшим потенціалом він виконує функцію встановлення особистого контакта з аудиторією, утримання його уваги. Це стає можливим, завдяки поверненню автора до власного духовного досвіду, який виявляється в підвищеному автобіографізмі есе.
Найсуперчнішим із провідних есеїстів в Україні є сьогодні Сергій Жадан. Обличчя молодої української літературної сцени, вільне від будь-яких соціальних і політичних замовлень часу, у свої 35 років він вже є живим класиком української літератури. Його ім’я як поета і романіста визнають за кордоном як український феномен. В 2006 році його книга «Капітал» стає найкращою книгою року за версією Бі Бі Сі. Йому належить літературна премія ім. Джозефа Конрада-Коженьовського 2009 року. Нещодавно, у січні 2010, книга “Гімн демократичної молоді”, яка вийшла німецькою, посіла перше місце у списку бестселерів, який створюється за рекомендаціями провідних німецьких літературних критиків. До того ж, Сергій Жадан має безцінний життєвий досвід із культурологічної точки зору. Він є організатором багатьох художніх акцій, виставок, концертів класичної, духовної і нетрадиційної музики, вуличних акцій і фестивалів мистецької і народної непокори. Всі його чисельні проекти мають велику довіру в аудиторії, тому що створюються за відсутності номенклатури і комерційних стосунків. Наприклад, його безпосередня участь у подіях померанчової революції мала на меті не обстоювання чиїхось політичних інтересів і пов’язаних з ними преференцій, а опозицію режиму несвободи, обстоюванню свого права на вибір:
«Власне для мене це була не підтримка «померанчових» сил, а опір до влади як такої. Скоріше анархістськая позиція, чим позиція демо-ліберала»[9]. Як зізнається сам Жадан, він не має політичних поглядів. Це апріорна позиція митця. У Жадана зовсім інше покликання, він пише неперевершені поетичні і прозові твори. Ось як прочитує його російський літературний критик Сергій Самойленко: «…Його цікавить дійсність як вона є, він дивиться на неї з близької дистанції, і майже завжди він не спостерігач, а учасник, принаймні, його культурні коди зовсім інші. Вірші для нього, можна припустити, меншою мірою літературний факт, а більш життєвий, фіксація і осмислення досвіду. Особистого, вікового, громадського…»[12]
У журналі «Український тиждень» есеї С. Жадана з’являються в рубріці «Особиста думка» з другого після заснування випуску журнала. Це не випадково, що головний редактор Юрій Макаров у часи активної промоції журналу запросив до рубрики «Особиста думка» саме С.Жадана. В електроній версії журналу напроти імені автора стоять такі слова, що підкреслюють різні його іпостасі: письменник, поет, прозаїк, драматург, співець Республіки. Останнє найвиразніше передає сутність феномену С.Жадана – що виявляється у свободі і силі його голосу. Пізніше до цеї рубрики залучаються інші автори, але перший рік вона виходитиме переважно за участю С. Жадана.

Красный Элвис: Сб. рассказов

Поклонники балабановских жмурок и ролевых игр в неуловимые мстители этот, безу словно, важный для них релиз не пропустят. Выпущенный «Амфорой» сборник рассказов Сергея Жадана «Красный Элвис» – отличное подспорье для повседневного времяпровождения с книгой в руках в метро, на диване и на полке. Мелочь, а приятно: обложка цитирует оформление культового альбома гранжевой группы Nirvana «Nevermind», что к содержанию книги, как вы уже, надеюсь, поняли, отношения не имеет.

Напомним, автор – молодой украинский писатель с востока страны, который, по его же собственному утверждению, не только писал, но и думал всегда исключительно по-украински. Естественно, этот факт отложил отпечаток и на его творчество, которое русскоязычному читателю регулярно представляется не иначе, как в виде перевода за авторством множества литературнохудожественных переводчиков. Как видите – все при деле, что по случаю кризиса уже неплохо.

Цельное, как артроковый альбом 70-х, это издание в голубой обложке воспринимается удивительно гомогенно, хотя откровенно маркетинговая аннотация издателей сразу же сбивает с толку и отсылает к целевой аудитории, которая вряд ли заценит изыски авторского месседжа, явно рассчитанного на особую касту ценителей ПГС (Поиск Глубокого Смысла). Книга небольшая, но емкая в плане репрезентации авторской personality и, как говорят в таких случаях, – ни прибавить ни убавить: куда ни плюнь – везде буквы.

Да, буквы, и в первую очередь следует отметить буквы пятнадцати глав трех частей книги, – главы, в большинстве своем представляющие собой классические рассказы – жанр для нашего времени весьма архаичный, опять же сразу отсылающий читателя к классикам – мастерам фабулы и ролевых игр в «автора». Неудивительно поэтому, что стиль письма Сергея Жадана сильно смахивает на сценарный материал для какого-то виртуального кино, которое, в свою очередь, будучи снятым, напомнит зрителям старый добрый советский КВН с его шуточками и прямым обращением непосредственно к зрителю.

То ли это виртуозная игра в провинциала, то ли автор серьезно так думает, – с первого взгляда не ясно. Больше того, автор время от времени начинает показывать приемчики и неиллюзорно демонстрирует свое атомное литературное мастерство, совершенно не заботясь при этом, что поэтические бриллианты своим ацким блеском неимоверно застят сюжет и вряд ли могут считаться кинематографичными, раз такое дело. Тем не менее это скатывание с анекдота в поэзию и закатывание обратно придает сложенным буквам неповторимую атмосферу, наделяет их необходимой рефлексией, а с ней, в свою очередь, создает иллюзию литературно адекватного отражения «лихих девяностых».

Как вы уже догадались, нет ничего более далекого от истины, чем последнее утверждение.

Это, модное в определенных кругах, выделение «девяностых» в особый тред не просто исторически не достоверно, главное – оно мешает понять логику развития той ситуации, что сложилась в стране на рубеже 80–90-х. Номенклатурный дерибан ресурсов страны и демонтаж КПСС готовился заранее, все шло под контролем будущих бенефициаров, и дымовая завеса «демократии» имела тогда конкретное приложение вне зависимости от запроса населения, который строго форматировался тогдашними средствами массовой информации.

Вот и события книги начинают разворачиваться в Новороссии, а продолжают и заканчиваются в Германии. Это понятно, учитывая тогдашнего спонсора государственной независимости Украины. Увлекаясь рассказами о смешных случаях на уроках, Жадан, естественно, не только не пытается хоть как-то проанализировать события, но и не сильно следит за художественностью в описании предметов и героев, опять же используя классические клише commedia dell’arte. Вот эта самая демонстративная опереточность, совпадающая с постсоветским культурным мейнстримом и когерентная вкусам его носителей, раздражает больше всего.

С одной стороны, вроде как хорошо: подчеркнутый кащенизм автора по отношению к собственным героям способен излечить и иного читателя. Но ведь книга может попасть и в руки того, кто холиварил с властью тогда неподецки, а так же неподецки ему отвечала, нарушая собственные же законы и Конституцию. Согласитесь, веселого здесь мало, и многие реально тогда отправились кормить червей – этим людям, конечно, и в голову не приходило, что юмор как раз тем и хорош, чтобы иметь сто один способ не отвечать за базар.

Ведь совершенно понятен мотив российских раскрутчиков Жадана, как в свое время на государственный счет раскручивали косноязычного Пелевина, генерала ПГС. Постоянное ощущение литературного dГ©jГ vu, он же хрестоматийный маркер любого провинциализма, прямиком отправляет книгу в разряд чтива «на любителя», коих, судя по резонансу на творчество харьковского писателя, у нас немало, в силу релевантности самой любительщины, ценность которой именно в том, что оне колеблются вместе с генеральной линией Партии. Ничего личного: здесь книга – лишь повод обозначить проблему и, по большому счету, стоит только порадоваться за писателя, пришедшего ко двору Новой Русской Аристократии из Внуков Старых Советских Коммунистов. Всем бы так.

Иногда кажется – не бутлег ли Лимонова перед нами? Тот же кагбе андеграунд, маргиналы, пьяницы-наркоманы, пролетарский интернационализм… И такая же поверхностность в суждениях, подростковая наивность в описании мира, красиво инкрустированном Революцией(тм) – у одного явно, у другого скрытно – мальчиком с русыми кудрями, которого «я целую». Эти проститутки и растекающееся всюду дерьмо цивилизации в фокусе творчества двух весьма похожих писателей – не общая ли родовая травма особых харьковских подворотен? Маленькая вера, никакой надежды и большая любовь.

Проигрывая Вождю Российского НационалБольшевизма в художественности, Украинский Анархист, тем не менее, не пытается скрыться за авторской маской Непобедимого Мачо(тм), как тот, – его артикуляция поэтому мягче, тон теплее и, подобно записям на виниловых пластинках, богаче и разнообразнее в высоких гармониках едва заметных намеков и ссылок, а потому авторский месседж Жадана считывается не как пафосно-лимоновское «я знал всех баб» (биография героя), а экзистенциальный опыт с клеймом благородной винтажности – «о бабах я знаю все». Как видите, одинаковое одинаковому – рознь. Интересно, что Сергей Жадан, как и Эдуард Лимонов, – оба поэты, и их прозу, автобиографическую par excellence, поэтому сложно поделить на реальную и виртуальную. А надо ли? «Пока ты отвечаешь за свои действия, пока ты называешь вещи своими именами, тебе незачем бояться жизни – она полностью зависит от тебя, полностью тебе подчиняется… Все в этой жизни зависит от тебя, пока ты сам ни от кого не зависишь…Всякая попытка выстроить чтото постоянное в этой жизни заранее обречена на поражение – это то же самое, что строить дом посреди быстрой воды… Вода все равно снесет твои строительные материалы, обтекая тебя холодно и равнодушно. У тебя всегда есть выбор – хвататься за случайные одинокие ветки, которые проплывают мимо тебя, пытаясь соединить их и задержать этот безудержный поток, или отдаться ему, этому потоку, наслаждаясь возможностью проплыть еще несколько метров вместе со всей водой этого мира».

Вот оно! Сергей Жадан – центральный нападающий той самой команды, за которую болеют те, кто считают, что настоящие книги пишет сама жизнь, а утверждение о литературе как искусстве складывать буквы в красивые словосочетания принадлежит бездарным графоманам и циничным концептуалистам. Другое дело, жизнь у людей не одна, и каждый проживает ее так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, это мы знаем. И тут сам собою возникает следующий вопрос: как будет выглядеть «написанная самой жизнью» книга, если жизнь была бесцельна и неинтересна?

Ну, вот, вторая часть «Красного Элвиса», которая носит название «Биг Мак», как раз и отвечает на этот вопрос. A propos, первая называлась «Гимн Демократической Молодежи» и начиналась с рассказа об открытии гей-клуба для натуралов – местный харьковский юмор, надеюсь, все уже ухватили, и все уже хохочат. Вы хохочете? Я хохочу. А что же дальше?

А дальше – опять эти рассказы ни о чем, к которым автор придумывает восхитительные по остроумию концовки. Как говорил незабвенный штандартенфюрер и будущий Герой Советского Союза Макс Отто фон Штирлиц-Тихонов, трудно не столько создавать ситуации и даже не отыгрывать их в свою пользу, самое сложное – уметь красиво из них выйти. И здесь среди современных писателей постсоветского пространства Сергею Жадану нет равных. И можно сколь угодно долго повторять мантру про великую писательницу-жизнь, увы, здесь налицо не просто умение складывать буквы, но и демонстрация настоящего мастерства этого дела.

Но тут необходимо сказать следующее: Лимонову повезло больше. Созданную им исключительно для репрезентации собственной биографии партию власти шумно запретили, и его книги сразу же стали классикой. Не потому, что интересны, нет, а потому, что сама мысль – опасна, и подогревая опасность по отношению к себе, мы активируем, актуализируем собственные биографии. А вот Сергея Жадана многие хвалят. И это для автора опасный звонок.

В общем, перед нами книга прозы, написанная поэтом. Неглубокая, эмоциональная, теплая. Про всякое говно. Литературная оперетта. Должна понравиться многим, если ее читать. Я ее прочитал до конца, и тут же понял, какой я дурак, когда напрягся на странный, на первый взгляд, пассаж про баб на последней странице обложки. Издатели оказались проницательней меня. Ведь non-fiction – невыдуманная литература, вышедшая из-под пера мастерахудожника, есть лишь репрезентация все того же личного опыта – биография, которая, по написании, сразу же становится Книгой(тм) вне зависимости от. А бабы здесь – обыкновенная метафора личного опыта или, как говорится в том еврейском анекдоте: слова «счастье» и «задница» похожи – почему? Потому что иметь под боком хорошую задницу – уже счастье.

Сергей Жариков, “КО”, №5, 2010
Джерело: http://www.knigoboz.ru/?section=catalog&catalog_category_id=2&catalog_id=869