Ukrainos rašytojas S.Žadanas: „Literatūra privalo priešintis mus supančiai realybei“
Kokie vėjai literatūrinėje Ukrainos ir visos Rytų Europos padangėje? Kaip atsirado tokia didžiulė atskirtis tarp rašytojų ir skaitytojų? Kokia literatūros, meno ir visos kultūros ateitis šiandieniniame vadinamojo naujojo realizmo pasaulyje? Į šiuos klausimus atsako ukrainietis Serhijus Žadanas – ne tik rašytojas, bet ir pilietinio nepaklusnumo akcijų organizatorius.
Su juo kalbėjomės grįžę iš protesto akcijos, surengtos prie Ukrainos ambasados Berlyne.
***
– Į lietuvių kalbą buvo išversta jau antroji jūsų knyga, tačiau mūsų skaitytojams esate beveik nepažįstamas. Kaip jūs pats jiems prisistatytumėte?
– Esu rašytojas, gyvenu Charkove, rašau ukrainiečių kalba. Išleidau keletą poezijos ir prozos knygų, dirbu kartu su teatro režisieriais, bendradarbiauju su daugybe muzikantų. Kartu su Charkovo „ska“ grupe „Šunys kosmose“ parengėme programą „Armijos sporto klubas“, dažnai ją rodome.
Lietuvoje lankiausi vos vieną kartą – jau seniai, per „Poezijos pavasario“ festivalį, tad lietuviškos literatūros ir jūsų knygų rinkos neišmanau. Jūsų šalis labai patiko, būtų labai įdomu sužinoti kur kas daugiau.
– Aš irgi nelabai susigaudau, kokie vėjai pučia ukrainiečių literatūroje. Taip jau išėjo, kad mes visi užsidarėme ankštose nacionalinių literatūrų kamarose. Sakykite, kokius ukrainiečių rašytojus, knygas ir įvykius būtina žinoti Lietuvoje gyvenančiam knygų snobui?
– Taip, užsidarėme. Reikia kažką daryti. Prieš keletą metų Ukrainoje lankęsi jūsų poetai – Vladas Braziūnas, Eugenijus Ališanka, Vytas Dekšnys – sukėlė didžiulį susidomėjimą. Mūsų šalyje iš tikrųjų domimasi šiuolaikine užsienio literatūra. Visa bėda ta, kad neturime finansinių galimybių versti vienas kito knygas, jas leisti ir kviestis į svečius jų autorius. Nors kai ką nuveikti galima ir be pinigų. Svarbu pradėti.
Kokie vardai būtų įdomūs snobams? Iš senosios poetų kartos patarčiau skaityti mūsų „aštuoniasdešimtininkus“. Tai vyriausioji karta – Vasylis Gerasimjukas, Igoris Rymarukas, Natalka Bilocerkivec, Ivanas Malkovičius, Tarasas Fediukas. Iš jaunesnių rekomenduočiau Pavlą Volvačą, Andrejų Bondarį, Galiną Kruk, Marjaną Savką, Marijaną Kijanovskają.
Arba visai jaunus – Ostapą Slyvinskį, Bogdaną Matijaš, Olegą Kocarevą. Iš prozininkų – Tarasą Prochaską, Jurijų Andruchovičių, Tanią Maliarčiuk, Olesių Uljanenką. Kai kurie iš jų tikrai nepelnytai pamiršti.
– Žinau, kad esate gimęs Starobilske, kuris 1920-aisiais priklausė anarchistinei „batkos“ Machno respublikai. Dažnai pasisakote prieš valdžią, kita vertus, aktyviai dalyvaujate niekaip nesibaigiančioje dešiniųjų, vadinkime juos liberalais, „oranžinėje revoliucijoje“. Todėl klausiu tiesiai – su kuo jūs, pilieti Žadanai?
– Machno Starobilską užėmė 1920-ųjų rugsėjį. Vienas iš sutarties, kurią tuo metu Machno siekė pasirašyti su bolševikais, punktų kaip tik ir kalbėjo apie anarchistinę respubliką su sostine Starobilsku. Taigi jei tokia respublika būtų buvusi įkurta, mano gimtasis Starobilskas būtų tapęs Rytų Europos anarchistų centru. Tačiau jis tapo sovietiniu rajono centru. Apie šiuos įvykius ketinu parašyti romaną, tikiuosi, kad kada nors rasiu tam laiko.
„Oranžinės revoliucijos“ nepriskirčiau dešiniesiems liberalams, vargu ar dauguma jos dalyvių prisilaikė dešiniųjų pažiūrų. Tiesiog reiktų prisiminti, kad valdžion po revoliucijos patekę politikai beveik tuojau pat atsisakė tų idėjų ir šūkių, kuriuos deklaravo anksčiau – per revoliuciją. Kitaip tariant, reikėtų atskirti „revoliucines mases“ ir neatsakingus politikus, kurie tomis masėmis pasinaudojo.
Taip, tuose įvykiuose dalyvavau, man buvo svarbu pasisakyti prieš valdžią. Tiesa, šiandien jau retas kuris prisimena, už ką ir su kuo tada kovojo.
– Lietuvių literatūroje ilgą laiką dominavo rašytojai, kuriuos į viršų iškėlė vadinamoji dainuojanti 1990-ųjų revoliucija. Dauguma jų buvo konservatyvūs patriotai, kuriems svetimos bet kokios avangardinės naujovės. Jie kalbėjo ilgai ir garsiai, tačiau po kurio laiko pritilo, o naujų veidų taip ir neatsirado. Šiandien lietuvių literatūra apimta tam tikro sąstingio. O kaip reikalai klostėsi Ukrainoje?
– Na, pirmaisiais smuikais Ukrainoje irgi griežia rašytojai, kuriuos sąlyginai galima pavadinti konservatyviais patriotais. Kairiosios pažiūros mene – tikra retenybė. Tą nulėmė bendra Ukrainos kultūros būklė – mes neturime normalios knygų rinkos, itin silpnai išvystyta informacinė erdvė, todėl pokyčių ir nėra.
Tokia padėtis vargu ar pasikeis į valdžią atėjus naujiems žmonėms, tarkime, Kremlių palaikantiems politikams, nes konservatyvus patriotizmas ir toliau lieka populiarus. Kita vertus, pačiai literatūrai tai mažai teturi įtakos – ji siekia vystytis nepriklausomai nuo politikos.
Per pastarąjį dešimtmetį Ukrainoje atsirado nauja rašytojų karta – daug laisvesnių politinių pažiūrų ir platesnio literatūrinio žvilgsnio. Taigi Ukrainos literatūros kontūrai turėtų keistis, o visas jos masyvas galbūt pajudės socialinio avangardizmo link.
– Nejaugi galima kalbėti apie ištisą kartą? Juk jaunieji Lietuvos rašytojai lyg velnias kryžiaus bijo netgi paties žodžio „karta“. Kiekvienas jų manosi esąs vienintelis ir nepakartojamas, neturintis nieko bendra su bendraamžiais. Papasakokite plačiau, kaip sekėsi susiformuoti jūsų kartoms?
– Nuo sovietinių laikų Ukrainoje išliko kartų skirstymas pagal dešimtmečius. Pirmoji tokia karta – „šešiasdešimtininkai“. Itin pasižymėjo „aštuoniasdešimtininkų“ karta – jau minėti konservatyvūs patriotai. Vėliau susiformavo „prarastoji“ 1990-ųjų karta, patekusi į socialinių ir politinių transformacijų laikmetį. Dar vėliau pasirodė „dutūkstantininkai“, o dabar buriasi ir „nulinukų“ karta.
Toks skirstymas, aišku, labai sąlyginis, tačiau kartų ribos vis dėlto gerai pastebimos. Kiekviena karta siekia išreikšti save antologijomis, festivaliais, bendromis publikacijomis, tam tikros bendros estetinės pozicijos deklaracijomis.
– Beveik visi šiandieniniai rašytojai yra filologai, gyvenantys ne žmonių, o žodžių pasaulyje. Be to, jie mėgsta flirtuoti su valdžia ir labai dažnai prisijungia prie visuomenės aukštuomenės. Garsūs rašytojai paprastai niekina paprastus žmones, o šie atsako tokia pat neapykanta. Esate dirbęs docentu literatūros katedroje, tad turėtumėte pats viską suprasti. Ką daryti su tokiu visuotiniu susvetimėjimu?
– Greičiausiai taip ir yra – meno atstovai puola į kompromisus su valdžia pirmai progai pasitaikius. Mūsų visuomenėje tikrai pastebimas kultūrinis kolaboravimas. Ukrainoje šis fenomenas buvo ypač ryškus prezidento Juščenkos laikais. Šį prezidentą vienaip ar kitaip palaikė dauguma meno atstovų, norėjusių iš valdžios tam tikrų privilegijų.
Dabar, kai valdžia pasikeitė, keičiasi ir jėgų išsidėstymas – prie valdžios bando prisisiurbti tie „kultūros meistrai“, kurie oponavo ankstesniam prezidentui. Blogiausia, kad šis procesas vyksta totalaus socialinių problemų ir visuomenės interesų nepaisymo fone. Manau, kad tai viena svarbiausių priežasčių, kodėl visuomenė nesidomi šiuolaikine kultūra.
– Tad ar matote kokią nors išeitį? Kaip panaikinti susvetimėjimą ne tik tarp rašančių ir skaitančių, bet ir tarp visų žmonių? Tą atliks pati rinka, ar teks keisti visuomeninius santykius, o gal net visą politinę sistemą?
– Ne, man atrodo, kad rinka nieko neišspręs. Turi prasidėti abiejų pusių suartėjimo procesas, kitaip nieko nebus. Juk neliepsi žmogui skaityti per jėgą, to ir nereikia. Bet jeigu žmogus nori skaityti jam patinkančią literatūrą, labai svarbu, kad pati literatūra žengtų žingsnį to žmogaus link.
Gal kalbu kiek naivokai, tačiau tikiu, kad literatūros, o ir viso meno ateitis slypi autonominiame socialiniame žmonių bendravime – per knygynus, pamažu virstančius klubais, per internetą, jau tapusį svarbiu komunikavimo mechanizmu, žodžiu, per tiesioginius tarpusavio ryšius. Žinoma, visa tai labai marginalizuos kultūrinius procesus, tačiau, kita vertus, leis kultūrai išlaikyti nepriklausomybę nuo valdžios ir neatitrūkti nuo sociumo.
– Ar manote esąs liaudies rašytojas?
– Kokia prasme? Ne, nes liaudies rašytojas neva turi išreikšti tikrąsias liaudies viltis bei troškimus. Dar labiau ne, nes liaudies rašytojas turi būti populiarus ir visų mylimas. Tačiau antiliaudiniu rašytoju savęs irgi nelaikau.
– Šiandien madinga visaip keiktis ir dėl to jaustis kontrkultūros atstovu. Ką, jūsų nuomone, šiandien būtų galima laikyti kontrkultūra? O gal žodis „kontrkultūra“ iš viso nevartotinas postmodernizmo laikais?
– Nemanau, kad šiandien postmoderno laikai. Greičiau naujos realybės, naujojo realizmo laikmetis. Ar šiandien įmanoma kontrkultūra? Ir ar jos apskritai reikia? Manau, kad ne. Kontrkultūra – tai praėjusio amžiaus terminas, vargu ar pritaikomas šiuolaikinėje postinformacinėje visuomenėje. Jei manysime, kad kontrkultūra vis dėlto egzistuoja, tai ką tada laikysime kultūra? Meilės romanus? Detektyvus? Masinę literatūrą? Tačiau Ukrainoje ir, tarkime, Baltarusijoje masinės literatūros nėra. Negi visus tekstus, parašytus šiose šalyse, reikia vadinti kontrkultūra? Vargu.
Reikėtų perkelti akcentus ir kalbėti ne apie estetinę priešpriešą vienos kultūros rėmuose, o apie ideologinę dviejų kultūrų kovą. Kitaip tariant, kultūros ir kontrkultūros santykį reiktų keisti dviejų kultūrų – lojalios ir nelojalios – santykiu. Tokiu atveju kultūros lojalumo arba nelojalumo lygis būtų nustatomas pagal meno ir politikos, meno ir viešosios nuomonės, literatūros ir sociumo tarpusavio santykius – bendradarbiavimą arba priešpriešą. Šiuolaikinė literatūra privalo kurti konfliktines situacijas ir priešintis mus supančiai realybei. Šiandien tai kur kas svarbiau už pogrindinius žaidimėlius.
– Ketvirtasis jūsų knygos „Anarchy in the UKR“ skyrius pavadintas „Gyventi greitai, mirti jaunam“. Ar neatrodo, kad šiandieninis jaunimas labai savotiškai supranta šią idėją? Juk jie dažniau miršta ne su vėliava ant barikadų, o su švirkštu tarpuvartėje.
– Kai kas šį pavadinimą gali suprasti pažodžiui. Bet man tai yra tik antraštė, ne daugiau. Iš tikrųjų esu įsitikinęs, kad reikia gyventi ilgai, labai ilgai, kad suspėtum pakovoti už savo ir kitų žmonių interesus.
– Žemutinės Bavarijos (Vokietija) teatras pagal jūsų romaną pastatė pjesę. Scenoje pasirodo ne itin tvarkingas jaunuolis odine striuke ir ima rėkti: „Aš netikiu ateitimi, netikiu meile, netikiu draugais, netikiu civilizacija!..“ O kuo tiki šių šūkių autorius?
– Autorius tiki, kad galima įveikti bet kokią neviltį ir netikėjimą ateitimi. Reikia tik viską įvardinti savais vardais ir neleisti paminti savo principų. Normalu netikėti meile, kai esi 17-kos, tačiau visai nenormalu ja netikėti būdamas 37-erių. O kad šitą suprastum, reikia ištisus 20 metų ieškoti meilės ir vilties. Gyvenimas – tai, visų pirma, kova su pačiu savimi.
*** Rugsėjo 7 d., antradienį, 17 val., leidykla „Kitos knygos“ ir Laisvasis universitetas rengia viešą vaizdo diskusiją, kurioje dalyvaus rašytojas S.Žadanas, „Kitų knygų“ leidėjas G.Baranauskas ir knygos vertėjas V.Dekšnys.
Diskusijos tema – „Kontrkultūra XXI amžiuje“. Renginys vyks „Kultflux“ platformoje, Neries krantinėje prie Mindaugo tilto, Vilniuje.
Джерело: lrytas.lt
Старі примари у новому романі Сергія Жадана
За мандрівною фабулою, новий роман Сергія Жадана з ностальгійною назвою «Ворошиловград» нагадує його ранні твори на кшталт «Депеш Мод», коли герою обов’язково треба кудись їхати – шукати друга, знайомого чи будь-кого – аби тільки не залишатися тут, на вічній території чужих квартир, речей, розмов і справ, які не мають до тебе жодного стосунку. Цього разу герой нового Жаданового творива на ім’я Герман лише на день їде на свою малу батьківщину провідати рідного брата, який тримає в степу бензоколонку, і мало не назавжди влипає у тутешній ландшафт.
Загалом тема вічної подорожі, оспівана американськими класиками на зразок Джека Керуака і Джона Стейнбека, була, як знати, підхоплена в Україні у 1980-х роках Євгеном Пашковським, і продовжена у 1990-х Сергієм Жаданом. Гасло цих мандрів одне – де б не жити, аби лише не жити. Або так: яка різниця де жити, якщо життя нема, і замість упевненості в майбутньому, існує лише впевненість у минулому? До речі, саме через це його (себто життя) і немає, оскільки до нього так ставляться. Як саме? Ну, проживають бездумно, аби тільки прожити. Це, до речі, перефразована постмодернізмом максима часів соцреалізму і патріотичного кредо Островського. Пригадуєте? «Життя одне, і прожити його треба так, щоб не було згодом невимовно боляче за безцільно прожиті роки». Так ось, нині усе це звучить трохи інакше: «Життя одне, і прожити його треба так, щоб не було». Ну, і щоб посміятися дорогою, аякже.
Для сміху, наприклад, у переліку імен, прізвищ і місць роботи своїх героїв треба назвати найбільш неоковирні варіанти. Так, поряд із газетою безкоштовних оголошень, в якій колись працювали герої роману Жадана, можуть бути згадані морг, бюро погребальних послуг і секретаріат Конгресу націоналістів. Так само доречні неоковирні види діяльності героїв. «Ми редагували чиїсь промови, – інформують нас у «Ворошиловграді», – вели семінари для молодих лідерів, проводили тренінги для спостерігачів на виборах, складали політичні програми для нових партій, рубали дрова на дачі Болікового тата, ходили на телевізійні ток-шоу захищати демократичний вибір і відмивали, відмивали, відмивали бабло, котре проходило через наші рахунки».
У новому житті на старому місці, чи пак на малій батьківщини героя, відмивати доводиться хіба що кров з мармизи. Усе тут залишилося без змін, відколи Герман поїхав з цієї глухої провінції, за що вона щокроку намагається віддячити йому черговою халепою, яка зветься «зустріч з минулим». Хіба що місцева мафія, яка прагне відвоювати рідну бензоколонку, не дуже місцева, за що й поплатилась через незнання сумної провінційної карми цього краю. З одного боку, все тут стає на захист рідного запустіння – від циган і баптистів до барменів і футболістів – і недаремно роман Жадана присвячений історії українського рейдерства. З іншого боку, героя роману цілком слушно бісить те, як швидко місцевий люд здає свої позиції, залишаючись жити в примарному минулому, спогадів про яке у «Ворошиловграді» не бракує. Утім, не дуже затишні ці згадки про розвалену «комунальну інфраструктуру», закинуті аеродроми, розформовані військові частини, забуті футбольні команди, неіснуючу історію джазу на Донбасі, а також про «просмолені сонцем пагорби, на яких я завжди почувався невпевнено ще з дитинства, від перших спогадів і аж до останніх років, проведених тут, аж до того прекрасного осіннього дня, коли ми з батьками вибралися звідси, коли наш тато, відставний військовий нікому не потрібної армії, отримав житло поблизу Харкова».
Розважити романне дійство у «Ворошиловграді» допомагають декоративно-художні прикраси тексту, себто фірмові авторські порівняння і метафори. Так, під час оповіді героя про чергову пригоду з елементами кримінальної авантюри перед читачем понуро пропливають обставини місця з обов’язковим гастрономічним відтінком. Тут вам і «жовте, ніби вершкове масло, сонце», чиї «гарячі смуги тяглись підлогою, ніби розсипана мука», і «небо, схоже на томатну пасту», і «сірі, як мокрий цукор, партійні будні», і «жирні фініки, схожі на тарганів». У Жадана навіть описи природи мають якийсь бакалійний присмак безпритульності: «поля, густо политі сонячним медом, свіжа зелень балок та залізничних насипів, золото річкового піску й столове срібло крейдяних узбереж», а також комахи, які «перебігали поверхнею води, наче рибалки взимку сірою кригою».
Коли ж до правди, то новий роман Жадана присвячений старим радянським примарам, які на кожному кроці переслідують головного героя. Неіснуюче місто-примара Ворошиловград, в якому минуло його дитинство. Примари друзів з минулого, з якими Герман спочатку грає в футбол, а потім виявляє їхні прізвища на могилах місцевого цвинтаря. Нарешті, примарний брат, до якого він приїхав, і який так і не з’являється протягом дійства, а згадка про нього потроху вивітрюється з пам’яті. Ну, а залишаються ті самі, наразі вже братові примари – баби, борги і вороги – які, наче старий одяг, доводиться «доношувати» нашому героєві. І якщо в одну й ту саму річку пам’яті йому не випадає увійти двічі, то вляпуватись у те саме лайно доводиться аж до самісінького фіналу.
Автор: Ігор Бондар-Терещенко
Джерело: УНІАН
Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света
Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света
Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.
Герои Сергея Жадана сродни евангельским грешникам, мытарям и блудницам. Это алкоголики, наркоторговцы, бандиты, представители среднего бизнеса, проститутки, лабухи, американские проповедники, контрабандисты.
От героев Жадана не ждёшь каких-то истин, и, тем не менее, от этих произведений невозможно оторваться. Они втягивают внутрь, и ловишь себя не столько на том, что начинаешь сочувствовать его героям (хотя они, конечно, заслуживают прежде всего жалости), сколько на том, что начинаешь ими интересоваться.
Откуда возникает этот интерес?
Прежде всего, от масштабности задачи, решаемой автором — причём скупыми, но очень действенными методами. А задача, насколько мы можем о ней судить, состоит в том, чтобы исследовать пограничное состояние между жизнью и смертью, в которое так часто попадают по прихоти своей нелепой судьбы все эти деклассированные элементы.
Я размышляла об этом над стихами Сергея Жадана из сборника «Кордон: три пограничных поэта», наиболее полно на сегодняшний день представляющего поэзию Жадана современной русскочитающей аудитории.
В стихотворении «Вiн був листоношею в Амстердамi» идёт речь о том, как авантюрист из Амстердама пытается установить «культурные мосты» с Украиной, то есть наладить канал сбыта «афганки» (марихуаны).
При этом в произведении присутствуют три пространства действия: реальная Голландия, Украина воображаемая и Украина настоящая.
Герой проходит через эти три места действия перед тем, как отправиться в мир иной. И оказывается, что реальная Украина гораздо ближе к пространству смерти, к миру Леты и забвения, чем Европа.
В Голландии герой — обыватель (слушает «Аббу», смотрит порно по выходным), которого подзуживают к авантюре друзья пьяницы-радикалы.
Они уговаривают героя поехать в мифическую Украину, где «церкви московского патриархата снимают сглаз и славят Джа», где «пьют абсент от простуды», а «демоны в женском обличье» исполняют все желания.
Это мир богемный, мир парижского «Улья» рубежа XIX-XX веков, мир, где не успело зайти солнце свободы, противопоставляемый миру Юрия Андруховича, герои которого, представители стран третьего мира, напротив, изо всех сил стремятся попасть на Запад и стать немецкими обывателями.
И вот Йохан (так зовут героя) оказывается на самолёте, летящем в Донецк, где на завтрак — только выпивка, как и у персонажей романа Жадана «Депеш Мод».
Летя в авиалайнере, он мечтает о невероятной стране. Затем попадает в машину, водитель которой говорит буквально следующее: «Ты попал на землю обетованную. Едем в Стаханов, там столько плана, что хватит на весь Амстердам».
Но их форд попадает в страшную февральскую метель, Йохан замерзает, тщетно пытаясь кому-то дозвониться. Телефон же ему отвечает, что «в данный момент абонент недоступен» и что его смерть — не такая уж и большая потеря.
Эта троица — водитель, его друг и голландец — попадает в смертельную передрягу вместе, и вместе умирает. Тема смерти для Жадана чрезвычайно важна, но его герои пытаются встретить её за компанию с кем-нибудь, как например в стихотворении «Лукойл», где в гроб к убитому бизнесмену кладут двух платиновых блондинок.
Нефть — это все мужчины
В «Лукойле» смерть бизнесмена Коли отождествляется со смертью по крайней мере трёх персон.
Во-первых, в строках: «Так как же, — совещаются, — мы / снарядим нашего брата / в его долгий путь / до осиянной Валгаллы Лукойла?» браток уподобляется герою или павшему в битве воину, заслуживающему, согласно древним скандинавским представлениям, попадания в Валгаллу.
Во-вторых, он подобен египетскому фараону или племенному вождю, в гроб с которым клали не только домашнюю утварь, но и жён и наложниц. «Мы положим ему в ноги оружие и золото, / Меха и тонко помолотый перец…/ Но главное — тёлки, / две тёлки, главное — две платиновые тёлки».
В-третьих (действие происходит на Пасху), персонаж сравнивается с Иисусом Христом. «Когда они третий день караулят / под дверями морга, он утром третьего дня / попирает, наконец, смертью смерть, и выходит / к ним из крематория».
Коля умер в Пасхальную неделю. Согласно народным верованиям, это гарантирует ему попадание в Рай, ведь считается, что только благочестивые люди умирают в это время.
Он умирает и воскресает, причём для описания его воскресения используется традиционная формула «смертию смерть поправ». Но он всего лишь берёт свою подзарядку для мобильника у одного из друзей, спящих после трёхдневного запоя, и возвращается в ад. Иисус тоже спускался в ад, но дело здесь совсем не в этом.
А в том, что поэтика Сергея Жадана близка к поэтике русских рокеров, чей герой — пьяница и воин, Иисус Христос эпохи военной демократии.
Роковой гностицизм
Главное, что объединяет тексты Сергея Жадана и русских рокеров — это гностицизм, проявляющийся скорее как мировидение, как базовая установка ментальности, а не конкретный исторический феномен.
В основе его лежат «отрицание благого Творца; негативное отношение к видимому вещному миру — ошибке злого, неведающего создателя.
Человек же, которому враждебны и этот мир, и создатель, возвышается над ним в силу своего духовного начала, заключённого в нём; спасение представляется в виде гносиса — пути освобождения этого начала от оков неведения, плоти, вещества…»
Для гностиков характерны представления об электах — избранных, которым позволено всё, или духовных людях, в которых теплится божественная искра, а также о душевных и материальных созданиях, чей удел после смерти печален.
Вообще в гностической системе координат мир чрезвычайно иерархизирован, и существует своеобразная лестница, ведущая от благого Бога (отличного от Творца) к земным существам.
Эта лестница начинается с наиболее духовного и заканчивается предельно материальным, причём материя для гностиков — это чистое зло.
В текстах русских рокеров гностические мотивы преобразуются своеобразным образом. В частности, традиционный для их песен сюжет — отсутствие вина и сигарет — связывается нами с потерей связи с духовным миром, сетование на кратковременность жизни человека.
В частности, группа «ДДТ» использовала в тексте одной из песен псалм 12 века, начинающийся словами: «О человече бренный!/Как ты скоро отменный!/Жизнь твоя краткая подобна есть дыму,/Скоро убегающему, ветром разносиму…», и эта трактовка близка многим рокерам. Употребление же спиртных напитков может быть связано с духовными озарениями.
Но самое главное, что характеризует гностиков — это депрессивное миропереживание. Гностики существуют в мире материи, которая представляет из себя зло, они окружены злом и материей, их собственное тело — источник страданий и тягостных ощущений. Единственное избавление лежит через смерть, и при этом не каждому удастся соединиться с абсолютом.
Воспроизводство себе подобных означает умножение страданий, и отсюда гностики приходят, в пределе, либо к самооскоплению, либо к либертинажу.
Гностический мир безрадостен, этот мир целиком описывается строками М. Цветаевой: «в теле как в трюме/ в себе — как в тюрьме / жив, а не умер/ демон во мне», где демон — это та самая божественная искра, стремящаяся вернуться в свою Плерому, полноту бытия.
При этом гностицизм — совершенно не представимая и неприемлемая религиозная концепция для обыденного человека. Недаром в мировой истории лишь один раз гностическая доктрина — богумильство — достигла официального статуса государственной религии.
Однако она даёт свои плоды в творчестве признанных гениев. Скажем, без гностического мироощущения не было бы произведений Лермонтова и Достоевского, Гончарова и Тургенева, Цветаевой и др.
Ужас хаоса
Сергей Жадан находится в этом ряду — писателей, чьё творчество определяет гностически-депрессивный взгляд на мир. Под его иронией скрывается тоска, под постоянными шутками — ужас от разверзающегося хаоса.
В мире Жадана всё плохо, и это состояние носит всеобщий характер, распространяясь повсеместно. Скажем, в стихотворении «Военкомат» мать уговаривает сына пойти в армию.
В ходе разговора выясняется, что сын — наркоман и дебил, оборона страны хуже, чем защита «Челси», а маме нечем поклеить обои, потому что весь клей вынюхан сыном. То есть плохо всем: маме, сыну, стране, и даже владельцу команды «Челси».
Юродствуя, сын заявляет, что, став сапёром, выкапывал бы противопехотные мины, клал бы их себе под кровать и слушал, как взрывчатка пускает корни, подобно луку.
С другой стороны, можно рассматривать происходящее в этом стихотворении и с такой точки зрения: диалог призывника и его матери напоминает внутренние споры между «Я» и «Сверх-Я».
Мать уговаривает героя выполнить долг, герой говорит вещи, снижающие его социальный статус. Согласно теории депрессии по З.Фрейду, Сверх-Я давит на Я: до тех пор, пока Я сопротивляется и защищается, депрессия проходит в невротическом ключе, если Я поддаётся, начинается психоз. То есть речь здесь может идти о внутренней борьбе, препятствующей падению вглубь психоза.
Стихи Жадана невротичны, но это невроз на грани, за которой находится истинное сумасшествие. И его лирический герой внимательно наблюдает за поведением, привычками, modus vivendi людей, находящихся на следующей стадии безумия:
… в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза…
Это из «Детской железной дороги», где невроз носит депрессивный характер. Недаром другое название депрессии — печаль — встречается в последней строфе данного стихотворения:
И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали.
Кто такой Евтушенко?
В христианстве есть такое понятие, как Покров Богородицы, спасающий людей от бед и тревог. Существуют народные представления, согласно которым первый снег отождествляется с Покровом Богоматери.
В церковном Каноне Покрову Пресвятой Богородицы есть слова «премени на радость нашу печаль», и они очень важны в контексте данного стихотворения.
У Жадана старое полотно (Покров Богоматери), также отождествляется со снегом, но подчёркивается, что он «не накроет твоей печали». Почему?
Простейшее объяснение состоит в том, что это мартовский, тающий снег, который уже не может выполнять функции первого снега-Покрова. Объяснение психоаналитическое могло бы состоять в том, что Богоматерь — это утраченный первичный объект, потеря которого, по раннему Фрейду, и ведёт к депрессии.
Позднее Фрейд пересмотрел свою концепцию и свёл её к конфликту между Я и Сверх-Я. Богоматерь в данном случае выступает, конечно же, как Сверх-Я, находясь в оппозиции к лирическому герою — депрессивному рокеру-Иисусу.
Когда Сергей Жадан читает стихотворение «Евтушенко», в зале часто слышится смех. А стихотворение это о том, как два литератора-пропойцы, один из которых работает в газете, заживо похоронили известного советского поэта.
Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.
Несмотря на весь кажущийся цинизм этого текста, основная его суть заключена не в нелюбви к Евтушенко, а в главном пунктуме поэтики Жадана — изучении пограничного состояния между жизнью и смертью.
Кто такой Евтушенко? Коннотации, связанные с этим именем, в русскоязычном пространстве таковы: украинец по происхождению, советский поэт, собиравший стадионы (для Жадана, позиционирующего себя в быту как футбольного фаната, это может быть важно), живущий в Америке, утративший былую славу и харизму, разучившийся писать актуальные для текущей эпохи стихи, поэтический антагонист Иосифа Бродского, называвшего его презрительно «Евтухом».
В пространстве стихотворения Евтушенко — фигура, находящаяся на границе между жизнью и смертью. Он принадлежит к исчезновшему советскому миру, но высказывания о нём возможны в постсоветском пространстве.
Он поэт (то есть живой), но не пишущий, или не печатающий стихов (то есть мёртвый). Он жив как человек, но на него в газете уже заготовлен некролог. Как хтоническая Баба-Яга, согласно В. Проппу, живущая на границе между двух миров, поэт находится в пространстве между жизнью и смертью.
И тут мы выходим на понимание поэта как медиатора между двумя мирами. Подобно белке, скачущей по Мировому Древу, или шаману, спускающемуся в мир дольний и взлетающему в мир горний, любой поэт (Евтушенко в том числе) объединяет мир живых с миром мёртвых.
Жадан говорит всё это не в лоб. И потому слушатели смеются. Но смеются они так же, как и дети от ужасных реплик Бабы-Яги по поводу желания поесть «Ивашечкина мяса». Это смех преодоления метафизического кошмара, которым полны произведения Сергея Жадана.
«Жить значит умереть» — это почти математическое тождество, характерное для смыслополагания этого автора. Сам стих, как и многие творения Сергея, располагается посередине, в пространстве между жизнью и смертью.
Опять типичный герой — одинокий путешественник в привокзальной гостинице, одинокий, несмотря на обручальное кольцо, опять дети, играющие в футбол на пустырях, опять ночной поезд, опять курьер и аптекарь.
Последние строчки: «чтобы на свет его летели/ души покойников, и изумрудные тени жуков…» позволяют интерпретировать максиму «Жить означает умереть» через центральную фразу «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста — «что наверху, то внизу».
Герметизм, связанный в европейской традиции с алхимией и оккультизмом, сходится с гностицизмом в представлении об уподобляющей человека богам силе гнозиса (знания). Восходящие к египетским мистериям (хотя бы даже и формально) европейские эзотерические представления, к которым относится и герметизм, возможно, повлияли на образ «изумрудных теней жуков».
Воплощение утреннего солнца, скарабей, в представлении египтян — символ вечной жизни, оживляющий умершего, когда тот попадает в загробный мир. «Считалось, что он оберегает как живых, так и мёртвых».
Стихотворение «Жить значит умереть» состоит из трёх частей. В первой части описывается характерная для поэтики Жадана жизнь. Это вокзалы, пустыри, поезда, одинокие мужчины и предоставленные самим себе дети. Эта жизнь носит заведомо переходный характер, она лишь остановка на пути в вечность. Мир представляет из себя гостиницу, а не дом. Не тюрьму, как у законченных гностиков, но перевалочный пункт, временное пристанище.
Затем идёт вторая, средняя часть, где речь идёт о чьей-то смерти в летнее время, скорее всего девушки. О чём косвенно свидетельствует фраза «когда разбиваются малолитражки цвета твоей губной помады», сказанная в контексте «умерев один раз, ты отступаешь в тень» и «умерев один раз, ты продолжаешь путь». Обращение «ты» здесь используется к только что умершему человеку, девушке, «из тела которой никто не выгонит насекомых и духов».
И последняя часть, начинающаяся словами «…После смерти ступив полшага вбок», переводит нас в царство смерти, где летают как души покойников, так и тени жуков. Это не христианский Рай или Ад, а герметически-гностический мир, подлинная жизнь, начинающаяся после иллюзорной.
И не зря в стихотворении упоминаются две возможности попадания в альтернативный мир — по-видимому, наркотическая («курьеры переносят в ранцах сухие небеса») и киношная («тайные киномеханики проектируют на мёртвое тело небесное синема»).
В другом стихотворении, «Китайская кухня», наркотики сравниваются с невиданной небесной икрой. Причём небо упоминается в этом произведении ещё два раза — стрельба загоняет «в подвалы крыс и птиц в небеса», и «…небо, в котором, / если вдуматься, нет ничего, кроме собственно неба».
То есть речь идёт о том, что даже банальную перестрелку наркоторговцев Жадан выводит на метафизический уровень, позволяя протагонисту сделать вывод об отсутствии божественного начала на небе.
Но, как говорится, «свято место пусто не бывает», и туда, где отсутствует бог, приходит дьявол:
«…но небо каждую осень тяжелеет
и хитрый дьявол
хватает себе грешников,
будто жирные финики
из цветных упаковок».
Про серийного убийцу
Одно из стихотворений Сергея Жадана в книге «Кордон» посвящено харьковскому серийному убийце, якобы действовавшему в городе в конце 1980-х.
Он убивал проституток, и в начале текста, там, где у Жадана обычно рассказывается о реальном времени, лирический герой окликает одну из них: «Мария, сестра!», уподобляя тем самым её Марии Магдалине, а себя Иисусу. Так вот, этот серийный убийца садится на велосипед «Украина» и «мчится домой,/ и следом за ним из поворота выскакивают бесы,/ на таких же «Украинах», и мчатся за ним в мартовском тумане» .
Март, как мы уже видели в стихотворении «Детская железная дорога» — тяжёлый в смысле наваливающейся депрессии месяц. Это время перед Пасхой, когда покров Богородицы — снег — не спасает. И мчащиеся «безумные велосипедисты/ всадники апокалипсиса», а именно серийный убийца и его невидимая свита — символизируют собой в поэтике Жадана локальный Конец света — распад СССР.
Строки «моё згублене серед туману вiйсько, / моя зоряна УССР» полны тоски и ностальгии по утраченному объекту любви — советской родине протагониста.
Случай с героями Жадана очень напоминает то, о чём пишет Вадим Руднев: «Если верно, что главное в этиологии депрессии — это «утрата любимого объекта», то в результате Первой мировой войны был утрачен чрезвычайно важный объект — уютная довоенная Европа…» Аналогично, герой Жадана теряет Советский союз, и с этого начинается его депрессия, переживаемая как Конец Света.
Один из символов СССР — красные звёзды Кремля — становится метафорой, объединяющей конец света и распад государства. Заменённые на двухглавых орлов, погасшие звёзды центра империи представляют из себя нечто вроде осуществившегося пророчества, знамения последних времён.
В известном рассказе писателя-фантаста Артура Кларка «9 миллиардов имён Бога» тибетские монахи покупают у одной фирмы компьютер, привозят его в свой монастырь и ждут, пока он не выдаст все возможные комбинации имени Высшего существа.
Аккуратно складывая листы, которые печатает машина, монахи под конец открывают сотрудникам фирмы, обслуживающим компьютер, свой замысел, состоящий в приближении Конца мира. Компьютерщики пугаются того, что монахи будут разочарованы и едут домой, опасаясь, что будут настигнуты разъярёнными монахами.
Подобно этим специалистам, закончившим своё дело и уже возвращающимся домой, герои Жадана видят как в небе постепенно начинают гаснуть звёзды:
Потому доиграй до конца весёлую мелодию
О том, как однажды
Мы встретились под звёздным небом
И с тех пор с тревогой наблюдаем
Как в нашем небе остаётся
Всё меньше и меньше звёзд.
И в этом — весь Жадан. Его герои стоят на последней черте, на границе между жизнью и смертью. Они сбиваются в мужские коллективы, употребляют алкоголь, режут проституток, торгуют смертью, переходят государственные границы, умирают в госпитале, спускаются в ад к блондинкам и читают проповеди.
Но, в каком-то смысле, всё, что бы они ни делали, лишено онтологии, поскольку происходит в постапокалиптическое время, время после распада Империи, конец которой был ими воспринят в качестве Конца мира.
Автор: Екатерина Дайс
Джерело: http://www.chaskor.ru/article/nekrolog_dlya_evtushenko_18724
