Наш человек на Украине

Украинских писателей, регулярно издающихся в России, всего трое. Андрей Курков, автор фантасмагорических романов, страшно популярных в Европе, но у нас почему-то так и не прижившихся. Владимир «Адольфыч» Нестеренко, сочинитель смешных, разнузданных бандитских историй. Оба они, впрочем, пишут по-русски, так что украинскими этих писателей делает только место жительства. А вот Сергей Жадан пишет как раз по-украински. О его новой книге и поговорим
Вадим ЛЕВЕНТАЛЬ

Сборник рассказов «Красный Элвис» только что вышел в петербургском издательстве. Погружаясь в эту книгу, первое, чему поражаешься, – это каким чудным вкусным языком она написана. Мысль о том, что вообще-то это перевод, возникает только потом. Переводчики все разные – на пятнадцать рассказов пять переводчиков, – что заставляет человека, не знакомого с языком оригинала, сделать вывод, что Жадан здорово пишет по-украински и поэтому при переводе на русский его достаточно как минимум не испортить.

Язык Жадана поэтичен (он начинал стихами, да и теперь их не забросил): он держит неослабевающий ритм, играет интонациями, слова у него звучат, а не просто что-то обозначают, образы всегда предельно точные и неожиданные. Кроме того, Жадан удивительно чуток к живой речи: его герои говорят между собой так, будто они не книжные персонажи, а сидят за соседним столиком в кафе, – эффект, которого чрезвычайно трудно добиться и который ни в одном из пятнадцати рассказов не ослабевает.

Среди его героев нет ни пламенных революционеров, ни рефлектирующих гениев, ни интеллектуалов, озабоченных судьбами родины и человечества, – сплошь наркоманы да бандиты, проститутки да бездельники. Ситуации, в которые они попадают, тоже в общем не достоевские – нельзя сказать, чтобы каждый мог попасть в подобную, до того они иногда абсурдны, но, с другой стороны, что, в жизни мало абсурда? Стоит только не закрывать на него глаза.

Так что же, Жадан бытописатель? Ни в коем случае. Рецензенты на Западе любят определить писателя уравнением: писатель X = писатель N + писатель M. Прием глуповатый и работает только при неожиданном сопоставлении. Вот при таком, например: Жадан – это Зощенко плюс Газданов. «Красный Элвис» смеется над жизнью, как «Голубая книга», и упивается ею, как «Вечер у Клэр».

Задача Жадана не в том, чтобы зафиксировать события (это для него только начало), а в том, чтобы высветить силовые линии, благодаря которым из событий складывается судьба. Тотальное одиночество, любовь, страх смерти, идиотизм повседневности – вот его темы. Жадан чертовски умен, но ему нет надобности комментировать собственные истории – хорошая история не требует комментария. Он не умничает и не «заставляет задуматься» – к чему эти костыли тому, кто умеет дойти прямо до читательского сердца, схватить за горло, заставить сначала хохотать до упаду и тут же разрыдаться?

В лучшем рассказе сборника – «Сорок вагонов узбекских наркотиков» – два брата-бандита организуют бизнес с ритуальными услугами. Их племянник едет в Варшаву на конференцию по ойкумене, там его принимают за националиста. Вернувшись на Украину, он вынужден скрываться на полузаброшенной железнодорожной станции, живет там с бандитской секретаршей, в конце концов приезжают бандиты, бьют секретаршу до полусмерти, а мальчика забирают с собой. Иван смотрит в окно машины и думает о том, что скоро остановка, «потому что всякое путешествие требует остановок. И чем дольше ты едешь, тем более долгими становятся остановки, пока в какой-то момент ты не останавливаешься совсем, не в силах двинуться дальше, на расстоянии одного перегона от того места, куда ты должен был приехать, где ты не был так давно и где тебя совсем-совсем никто не ждет».

Черт его знает, как это работает. Казалось бы, более идиотскую историю трудно придумать. Казалось бы, невозможно из такого калейдоскопа нелепостей выудить живое человеческое чувство и в конце концов нечто вроде смысла жизни. Но Жадан работает именно так. Как бы дико ни было то, что он рассказывает, ловишь себя на хлопке по колену: да, именно так в жизни и бывает. Как бы дурно и мелко ни было все это – наркотики, кровь, пот, водка, быковатые бизнесмены, великовозрастная секретарша, пахан-священник, безвольный мальчик – от рассказа остается светлое и торжественное послезвучие. Коротким финальным аккордом Жадан умеет вывести почти частушечную историю на могучее вагнеровское дыхание – а это дорогого стоит.

Будь это перевод с немецкого, английского, французского, любого другого языка, следовало бы пожалеть: вот, мол, где же наш Жадан, писатель, способный написать блестящих, умных, тонких, живых рассказов на целый сборник. Но Жадана не хочется причислять к «ихним» – он наш до боли, все его герои наши, знакомые, весь его бред – родной бред, его пронзительная тоска – наша, обычная тоска. Слава богу, что у нас есть такой писатель.

Так что как бы там ни закончились выборы на Украине – почитайте Сергея Жадана.

Джерело: http://www.spbvedomosti.ru/[email protected]_Articles

Фрагмент нового роману

Фрагмент нового роману, який з`явиться друком 2010-го року у видавництві „Фоліо”

Прокинувся я рано, розуміючи, що час для відступу втрачено, і відступати просто немає куди. Вийти ось так просто на сонячне світло, що впевнено заливало кімнату, й залишити цю територію мені видавалось неможливим. Уночі б я ще зміг це зробити, проте не тепер. Відразу стало простіше думатись, я підвівся, і намагаючись не розбудити Кочу, почав збиратись. Одягнув свої танкістські штани, знайшов під ліжком важкі військові черевики, побиті, проте цілком надійні. Подумав, що краще сьогодні бути в них, на випадок кривавих сутичок. Натягнув на плечі футболку, прихопив годинник, вийшов надвір. Серед металолому знайшов зручну арматурину. Зважив на долоні. Якраз на випадок махача, подумав, і пішов назустріч невідомому.

Невідоме, втім, затримувалось. Після двогодинного засмагання на кріслах хотілося спати і їсти, проте я намагався мислити логічно, й розумів, що перед подібними прогулянками краще не їсти взагалі. І десь у такому бойовому настрої провалився в солодкий ранковий сон.

Зовсім поруч зі мною, на відстані кількох кроків, раптом розчинилось повітря, і з’явився незрозумілий протяг. Тягло звідти гарячим вітром і важким утробним жаром. Жар цей в’їдався у сон, так що мені здалось якоїсь миті, що я таки наважився втекти, зібрався з силами і вискочив назад, до звичного життя. І навіть прокинувшись, ще деякий час відчував, як триває це сонячно-нудотне відчуття дороги, як палають переді мною вогонь і попіл, від яких ставало солодко й тривожно. Сон уже відійшов, почуття впевненості натомість не з’являлось. І я розумів чому. Навіть не відкриваючи очей, здогадувався, у чому тут річ, і що саме стояло зараз переді мною, дихаючи пекельним жаром. А стояв переді мною, просто біля мого крісла, важкий і гарячий, ніби серпневе повітря, Ікарус, цей запах ні з чим не сплутаєш, так пахнуть трупи після воскресіння. Стояв він із вимкненим двигуном і темними вікнами, так що зовсім не видно було, що там у нього всередині, хоча там, безперечно, щось було, я чув приглушені голоси й насторожене дихання, тож різко підвівся й спробував зазирнути до салону. Раптом двері відчинились. На східцях стояв Травмований. Був у біло-блакитній футболці збірної Аргентини й здивовано розглядав мої військові черевики.

– Ти що, – спитав, – так і поїдеш?
– Ну, – відповів я невпевнено, ховаючи арматурину за спиною.
– А арматура навіщо? – далі дивувався Травмований. – Собак відганяти?
– Це я так, – розгубився я й закинув свою зброю в хащі.
– Ну-ну, – лише й сказав Травмований, і відступивши вбік, кивнув головою: давай, мовляв, заходь.

Я ступив усередину. Привітався з водієм, той байдуже кивнув у відповідь, підійнявся ще на одну сходинку і оглянув салон. Було напівтемно, я спочатку навіть не розгледів, хто там сидів. Потовкся на місці, озирнувся на Травмованого, знову окинув поглядом автобусні сутінки, й невпевнено помахав рукою, ніби намагаючись привітатись із пасажирами цього мертвотного транспорту. І це був сигнал. Автобус тут таки вибухнув, і салоном прокотився радісний свист і гамір, і хтось перший закричав:

– Здоров, Гєрич, здоров, сучара!
– Здоров, – увімкнулись відразу міцні горлянки, – здоров, сучара!

Я дещо розгублено, проте на всяк випадок привітно, посміхався у відповідь, не зовсім розуміючи, що відбувається. Аж тут Травмований легко підштовхнув мене в плечі, і я відразу ж завалився в дружні обійми, лише тепер розгледівши всі ці обличчя.

Були тут усі – і Саша Пітон, зі скляним оком, і Андрюха Майкл Джексон, із синіми церковними банями на грудях, і Семен Чорний Хуй, з відкушеним вухом та пришитими пальцями на правій руці, і Дімич Кондуктор, з наколками на повіках, і брати Балалаєшнікови – всі троє, з однією на всіх мобілою, і Коля Півтори Ноги, з фарбованою в біле залисиною та гітлерівськими вусиками, і Іван Петрович Комбікорм, з вуглуватою від кількох переломів головою, і Карпо З Болгаркою, з болгаркою в руках, і Вася Отріцало, з перебинтованими кулаками; а ще далі сиділи Гєша Баян, і Сірьожа Насильник, і Жора Лошара, і Гогі Православний – одним словом, увесь золотий склад «Меліоратора-91» – команда мрії, яка рвала на шматки спортивні товариства звідси і аж до самого Донбасу, і навіть виграла Кубок області; заслужені майстри спорту в окремо взятій сонячній долині. Вони сиділи всі тут, переді мною, весело плескали по плечах, дружньо куйовдили мені волосся, і радісно сміялись із пітьми салону всіма своїми золотими та залізними фіксами.

– Що ви тут робите? – запитав я, коли перша хвиля радості спала.

На якусь мить запала тиша. Аж враз голосний рев прокотився наді мною – друзі, перезирнувшись, весело посміхались і відверто тішились, дивлячись на мою розгублену пику.

– Гєрич! – кричав Гогі Православний. – Дарагой! Ну ти даєш!
– Ну ти й даєш, Гєра! &n dash; підтримували його брати Балалаєшнікови, завалюючись на розхитані крісла. – Ну ти й даєш, брат!

І всі інші теж голосно гелготали, плескаючи мене по спині, і Саша Пітон аж подавився своїм кемелом, а Сірьожа Насильник ридав зі сміху, ткнувшись у груди Васі Отріцалі, якому це, втім, не надто подобалось. І Жора Лошара, показуючи на мене пальцем, сміявся, і Карпо З Болгаркою, сміючись, розмахував у повітрі болгаркою, демонструючи увесь свій бойовий запал. Аж ось Травмований підійшов ззаду й спокійно поклав руку мені на плече. Всі притихли.

– Який сьогодні день, Германе? – запитав він. Хтось пирснув сміхом, але отримав запотиличника й відразу вмовк.
– Неділя, – невпевнено відповів я, не розуміючи куди він хилить.
– Точно, Германе, – сказав на це Травмований, – точно. А значить сьогодні що? – Запитав він, озираючи друзів.
– ГРА! – випалили вони одним подихом і знову радісно заревли.
– Зрозумів? – запитав мене Травмований, коли хвиля захвату спала.
– Зрозумів, – не зрозумів я. – Я думав, ви давно не граєте.
– Взагалі-то ми й не граємо, – сказав на це Травмований, – але сьогодні, Германе, особливий випадок. Ми сьогодні ГРАЄМО. Більше того – сьогодні ми граємо з ГАЗОВИКАМИ!

І вся компанія знову відгукнулась збудженим ревом.
– Тому давай, браток, – підштовхнув мене Травмований, – займай своє місце. Ти нам потрібен.
Дещо заспокоївшись, я пройшов салоном, знайшов вільне крісло, сів і роззирнувся навколо. Автобус тим часом рушив, водій вивертався битим асфальтом, оминаючи численні ями, врешті виповз на трасу і пригальмував.

– Ей, батя! – закричав до водія Вася Отріцало. – Давай якусь музику увімкни!
– Давай, батя! – радісно підхопили Балалаєшнікови. – Давай музику!
– Давай, дарагой! – загорлав слідом за ними Гогі. – Давай музику!

І решта спортивного колективу теж загули, вимагаючи музики, а коли водій незадоволено обернувся, закидали його старими рваними майками й хрусткими від поту гетрами, аж водій не витримав, і врубав на повну якісь жахливі запили, якихось ей-сі-ді-сі, 81-го року, назад в чорноту, назад в нікуди, через смерть до народження, поближче до бога й диявола, котрі сиділи на задніх сидіннях у розжареному салоні й підспівували разом із усіма. Ікарус різко зірвався з місця, гравці попадали на свої сидіння, задоволено перекрикуючи динаміки, стягуючи з себе тільники й светри, й виймаючи з великих спортивних торб футболки з набитими на спинах трафаретом номерами, шукаючи в пакетах чорні спортивні труси, бинти і щитки, всю свою амуніцію, переодягаючись у цьому мороці, б’ючись головами й завалюючись на крісла, коли автобус трапляв до чергової ями.

– Ей, а Гєричу? – раптом крикнув один із Балалаєшнікових, молодший, Равзан.
– Точно, а Гєричу? – згадали про мене всі, і знову почали копатись у торбах.

І Жора Лошара кинув мені футболку, вогку, ніби залізничні простирадла, а Андрюха Майкл Джексон стягнув із себе спортивні труси, під якими в нього були ще одні, такі самі, і віддав мені, ніби відриваючи від серця найдорожче. А Саша Пітон, зблискуючи скляним оком, дістав новенькі гетри, і теж кинув. Давай, Гєрич, кричали всі, одягайся, виїбемо сьогодні газовиків, по повній виїбемо! Я стягнув танкіські обладунки й одягнув форму. Футболка була завелика, в трусах я став схожий на солдата, котрий проходить курс молодого бійця, але все це були дрібниці. Чогось не вистачало. Я відчував, що не готовий до гри й розгублено зазирав під крісла, ніби намагаючись знайти там відповіді на всі свої питання.

– Реб’ята! – знову закричав Равзан. – Він же босий!
– Ах ти ж йоб! – погодились реб’ята. – І справді! Дайте йому бутси! Хто-небудь – дайте йому бутси! – благали вони один одного.

Але зайвих бутсів ні в кого не було – ні в Саші Пітона, ні в Семена Чорного Хуя, ні навіть у Андрюхи Майкла Джексона, котрий стягнув із себе ще одні чорні труси, й віддав їх старшому з Балалаєшнікових. Розчарування запало між нами, вся ця затія раптом утратила будь-який сенс, адже яка користь із мене, якщо в мене немає бутсаків. Не вийду ж я грати в берцях. Я розгублено подивився на Травмованого і розвів руками, наче вибачаючись за свою недалекоглядність. І решта команди теж подивилась на Травмованого, ніби чекаючи від нього дива, мов сподіваючись, що зараз він нагодує нас усіх п’ятьма хлібами й взує одинадцять чоловік основи в одні чарівні бутси, які приведуть нас до цілковитої й незаперечної перемоги. Травмований теж відчув загальне напруження, упіймав важливість цієї миті, від якої, можливо, й буде залежати командний дух та рівень спортивної злості, тому нахилився, витяг звідкись із-під крісел свій потяганий дипломат, з якими у вісімдесяті ходили піонери, інженери й воєнруки, поклав його собі на коліно, балансуючи між кріслами на одній нозі, повагом відчинив, і легким рухом дістав звідти свої старі запасні адідаси, в яких ганяв ще п’ятнадцять років тому. Команда дивилась на адідаси заворожено. Адже були це золоті бутси Травмованого! Зшиті ліскою в кількох місцях, без кількох шипів на підошві, непевного кольору, вони пахли польовою травою, яка в’їлася навічно в затерту до дір шкіру. І простягнувши їх, Травмований сказав:

– Тримай, Гєрич, це спеціально для тебе.

Команда підтримала свого капітана товариським ревом і щирим братанням. Я взяв бутси і сів на місце.
Автобус тим часом мчав трасою, сонце гострим колючим промінням пробивалось досередини, від чого очі друзів хижо спалахували, а шкіра синьо відсвічувала, мов у потопельників. Переді мною переодягались брати Балалаєшнікови. І в молодшого, Равзана, на лівому плечі вибито було голову кота, на правому стегні жінка палала на багатті, а на лівому був якийсь біс, протятий гострим ножем. Кіт, який за попередньою задумкою мав, очевидно, бути хижим і незалежним, виглядав доволі домашньо, можливо тому, що Равзан із часу нанесення цього малюнка сильно розтовстів, то й кота рознесло по всьому передпліччю. Жінка на багатті схожа була на нашу з Равзаном учительку хімії, а протятий ножем біс теж когось невловимо нагадував, але я не міг зрозуміти кого. В середнього Балалаєшнікова, Шаміля, на грудях, під лівим соском, наколото було кілька зірок, все це нагадувало дитячу гру в генералів, коли ордени й медалі малювались просто на шкірі. Під медалями готичним шрифтом було написано «немає Бога крім Аллаха». У старшого ж із братів, Баруха, шкірою теж рясно було розсипано зірки, хрести й розп’яття, а в районі живота зображений був орел із валізою в дзьобі, що, наскільки мені було відомо, мало би символізувати схильність Баруха до втеч із місць позбавлення волі. Валіза нагадувала дипломат, із яким ходив Травмований. Приглядаючись до решти старих друзів, я помічав на їхніх побитих життям та суперниками тілах подібні числені зображення, котрі м’яко тьмяніли в яскравому сонячному світлі. Їхні спини й поясниці, груди й лопатки помічені були черепами й серпами, жіночими обличчями й незрозумілими цифровими комбінаціями, кістяками й зображеннями богородиці, похмурими закляттями й сповненими гідності формулами. Найбільш аскетично виглядав Семен Чорний Хуй, на грудях якого можна було прочитати «Мій Бог – Адольф Гітлер», а на спині, відповідно – «Главний в зоні – вор в законі».

Джерело: http://www.e-radar.pl/de,artykuly,6,2964.php?ch_lng=ua

Сергей Жадан: «Политических убеждений у меня нет»

Украинский поэт развенчивает мифы о себе, рассказывает об участии в «оранжевой революции» и объясняет, что анархия — это хорошо

Жизнь своих героев Сергей Жадан знает не понаслышке и объясняет в интервью, что, когда за тобой гонятся сто человек с арматурой в руках, это действительно фантастическое ощущение.

Поэт, прозаик, переводчик, публицист, общественный деятель и культурный организатор, в свои тридцать пять Жадан стал центральной фигурой украинского литературного процесса. При этом молодая читательская аудитория его не просто ценит или уважает. Она его, без преувеличения, любит.

Большая часть прозы Жадана переведена на русский: это романы «Депеш Мод», «Anarchy in UKR», а также вышедший буквально на днях сборник «Красный Элвис».

Вокруг Жадана возникло множество мифов. Одни имеют под собой реальное основание, другие — чистый вздор. Чтобы этот вздор не перетекал из украинского культурного пространства в российское, многие вопросы интервью начинаются с оборота «а правда ли, что».

— Правда ли, что ты вырос не в Харькове, а в Старобельске, небольшом городке на Луганщине?
— Не совсем. Я сельский ребёнок. В Старобельске жил только два года, когда заканчивал школу. А в 1991 году поехал поступать в Харьков.

— То есть ты, как говорится, из простой семьи?
— Да. Правда, моя тётя преподаёт немецкий язык в Харьковском педагогическом университете и является членом Союза писателей Украины. В отличие от меня, она настоящий писатель, потому что я членом этого союза не являюсь.

Три стихотворения Сергея Жадана, одного из самых интересных и известных современных украинских писателей, написаны на животрепещущие темы. «Лукойл» и «Украина для украинцев» поднимают общественные вопросы, а «Касса справок не даёт» — вопросы личные. Тексты совсем свежие, хрустящие газетным листом и как бы пахнущие типографской краской. Актуальное искусство в чистом виде.
Читать дальше

Тётей в семье гордились — тогда было некое особое уважение к человеку творческой профессии. У неё вышли две книжки, её несколько раз показывали по УТ-1, в советское время это было круто, сам понимаешь.

Я с детства пробовал писать что-то, и она меня всегда поддерживала. Это было важно, потому что, когда начинаешь писать, это занятие кажется каким-то не очень достойным. Как в романе Андруховича — прячешь стихи за сливным бачком.

У меня, к счастью, было всё нормально: я знал, что стыдиться нечего, а наоборот, можно гордиться. Где-то в восьмом классе начал писать серьёзно, осознавая «миссию поэта».

Причём написал несколько стихотворений по-русски. Можешь себе представить, что это был за русский.

— Как раз об этом следующий вопрос. Правда ли, что на самом деле твой родной язык — русский, а на украинский ты перешёл уже в зрелом возрасте?
— Нет, неправда. По-русски я не говорил никогда. Специфика наших краёв в том, что это север Луганщины, то есть уже не Донбасс, а, скорее, Слобожанщина.

Если в тамошних сёлах и маленьких городках говорить на литературном русском, это кажется комичным. Впрочем, если говорить на литературном украинском — тоже.

Правильным языком там считается суржик. При этом каких-то конфликтов и проблем, связанных с языками и национальностями, в детстве у меня не было вообще.

— Ты опять предугадал вопрос. Правда ли что, твоя фамилия не Жадан, а Жадановский и что ты еврей? Не смейся — в интернете есть и такое.
— Нет, неправда. Смотри, какое дело. В моём первом паспорте была фамилия Жаданов, как у отца. А вот предки по его линии были просто Жаданы. Обычное в 30-х годах приписывание к украинской фамилии окончания «-ов».

Даже не в 30-х — Тычина в школьных документах, насколько я знаю, тоже был Тычининым. В первом паспорте, который я получал ещё в Советском Союзе, мне «Жадан» писать отказались.

Сказали, не заморачивайся, не надо нам тут проблем. Но в 20 лет я всё-таки получил паспорт с «исторической» фамилией. Что касается национальности, я тебе скажу: о существовании евреев или о делении на украинцев и русских я узнал где-то лет в пятнцадцать.

У нас довольно однотипное по составу население, там живут в основном украинцы, русских мало. Изредка появлявшиеся цыгане были страшной экзотикой.

— Лирический герой твоих текстов ездит стопом, курит травку, пьёт много алкогольных напитков, участвует в драках футбольных фанатов. Правда ли, что всё это было с тобой на самом деле? Насколько соответствует действительности образ этакого простого парня?
— Ну, я простой парень. Для меня всегда было важно ощущать связь с социальной средой, из которой я вышел. Насчёт того, насколько всё это правда, нужно каждый случай оговаривать отдельно.

Скажем, алкоголь и травка — это не какая-то там диковина, наше население вообще много пьёт. Ситуации, описанные в «Anarchy in the UKR» и «Депеш Мод», вполне реальные.

У нас была достаточно странная университетская общежитская компания, что-то вроде коммуны. Алкоголя и лёгких наркотиков там хватало, это да.

Что касается фанатской драки, описанной в рассказе «Порно», мы тогда, насколько я помню, не столько дрались, сколько спасались бегством.

Когда ты бежишь в толпе из ста человек, а за тобой гонятся другие сто человек с арматурой в руках — это фантастическое ощущение, редкий драйв.

— Тебя не смущало такое окружение, такой образ жизни? Всё-таки миссия поэта…
— Миссия поэта рассосалась уже к восемнадцати. К занятиям литературой я стал относиться без какого-либо апломба и пиетета. Кстати, в моих первых стихах всего этого социального фона не было. Он появился уже в 2000-х.

— Правда ли, что в интервью ты никогда не говоришь о своей личной жизни?
— Правда. Я этого не люблю. И о родителях тоже никогда не рассказывал. С другой стороны, ты первый, кто спросил.

— Правда ли, что зимой и летом ты ходишь в кедах?
— Как видишь, сейчас я не в кедах — слишком холодно. А вообще-то — да.

— Вот мне мама в детстве говорила, что кеды носить вредно — это же резина.
— Мне мама тоже всё время об этом говорит. Наверное, это у меня такой протест против мамы.

— Какие кеды ты предпочитаешь — конверсы или китайские, с рынка?
— Обыкновенные китайские. Последнюю пару я купил за 50 гривен.

— Правда ли, что по своим политическим убеждениям ты левый, поклонник Че и чуть ли не коммунист?
— Политических убеждений у меня нет. Это скорее мировоззренческие предпочтения. Я могу поддерживать какие-либо социальные и молодёжные группы, находящиеся в границах левого дискурса.

Скажем, когда на «Металлисте» милиция бьёт молодёжь, я считаю, что, как писатель, обязан публично за них вступиться. Хотя здесь, наверное, речь о левом дискурсе не идёт.

— 70 лет советской власти приучили нас к тому, что левая идея — это плохо, что революция — это торжество анархии, беспредела…
— Начнём с того, что советская власть приучила нас к тому, что анархия — это плохо. Вследствие работы советской идеологической машины у нас анархия ассоциируется с хаосом. В то время как анархия — это больший порядок, чем либерально-демократическая система.

— Есть примеры государств, построенных по принципу анархии?
— Не государств, но территориальных образований. Например, махновская республика.

— Долго она не продержались.
— Это другое дело, но некоторое время она всё же существовала. История махновщины очень противоречива. Когда они занимали города, например Екатеринослав, были и мародёрство, и грабежи; видно было, что махновщина — сугубо сельский феномен, в ней участвовали преимущественно крестьяне, и в городе они себя не могли найти, это была чуждая им среда.

В общем, Жадана и Полякова не связывает почти ничего, кроме Сида. В этой тройке его место явно посередине — как в отношении поэтики, так и просто «по жизни». Именно с подачи Сида состоялось личное знакомство двух очень разных, но одинаково замечательных поэтов. Именно по его инициативе сборник «Кордон» увидел свет в московском издательстве.
Читать дальше

А вот когда Махно контролировал Гуляйполе, там было больше порядка, чем на территориях, которые держали большевики. Я понимаю, что эти методы трудно было бы распространить на всю Украину, но в границах определённой автономной зоны они работали вполне эффективно.

Если бы не было Гражданской войны, прессинга со стороны большевиков и деникинцев, тот социальный эксперимент, которым являлась махновская республика, мог бы реализоваться, как мне кажется.

У меня есть идея когда-нибудь написать трилогию исторических романов. Первый был бы посвящён сентябрю 1920 года, когда Махно занял мой родной Старобельск.

Он тогда подписал с Троцким очередное перемирие, одним из пунктов которого было отведение территории для создания анархической республики. И Махно просил под это не своё Гуляйполе, а как раз Старобельск.

— Твои тексты отличаются ярко выраженным субъективным взглядом. Можно ли написать в таком духе исторический роман?
— Понятно, что я не буду писать исторический роман в классическом смысле этого слова. Речь идёт о таком понимании и освещении истории, как, скажем, в «Московской саге» Аксёнова. Там есть как реальный исторический фон, так и множество авторских субъективных вещей, которые, возможно, не соответствуют действительности.

С одной стороны, сохраняется специфический аксёновский стиль, а с другой, этот текст читается как некий, пусть и субъективный, документ эпохи.

— Ты большой знаток и любитель Харькова. Не собираешься написать что-нибудь об этом городе?
— Вот как раз вторая и третья книги этой трилогии были бы посвящены Харькову.

В его истории для меня есть три особо важных момента, вокруг которых и строится некая, опять-таки субъективная, мифология города.

Первый — период Гражданской войны, причём не столько создание УССР, сколько провозглашение Донецко-Криворожской республики. Такой коммунистический футуристический проект, достаточно искусственное образование, собственно, как и сам советский Харьков, который благодаря «красному ренессансу» превратился из провинциального губернского города в промышленного и культурного монстра.

Действие второй книги происходило бы в 1933-м — это год смерти Хвылевого и начала репрессий против писателей: всё-таки 20—30-е годы — это феноменальная веха в истории украинской литературы.

И наконец, период Второй мировой: третья книга была бы о Харьковском котле 1942 года. Там происходило множество трагических противоречивых событий.

Скажем, опыт коллаборационизма, который традиционно замалчивается. Или громкие поражения Красной армии и, соответственно, блестящие победы гитлеровцев. Об этом мало кто говорит — не очень красивая история.

— Правда ли, что во время «оранжевой революции» ты был комендантом палаточного городка на харьковском Майдане?
— Да.

— Почему ты там был?
— Я не мог там не быть. Мы с друзьями занимались политическими акциями (или акциями, которые казались нам политическими) ещё с конца 90-х годов, всё это потом вылилось в движение «Украина без Кучмы» и кассетный скандал, связанный с убийством Гонгадзе.

В 2004 году мы пытались всячески поддерживать оппозиционеров — не потому, что мне был симпатичен Ющенко или его политическая программа, а потому, что я видел давление со стороны государства, попытки манипуляций, попытки подмять под себя общественное сознание.

Лично для меня это была не поддержка «оранжевых» сил, а сопротивление власти как таковой. Скорее анархистская позиция, чем позиция некого демо-либерала.

— А у тебя нет ощущения, что тебя использовали?
— Нет. Я всё делал сознательно. Я был наблюдателем на первом туре выборов, видел фальсификации, «карусели» с бюллетенями, и это вызывало сильное возмущение.

Кстати, когда стало известно, что будет третий тур, я сразу оттуда ушёл. И убедил харьковский штаб Ющенко, что нужно свернуть наш лагерь, иначе всё это превратится в дешёвый популизм.

Сейчас есть чувство не то чтобы разочарования, а нехорошей обиды на представителей тех политических сил, которые пришли к власти вследствие того, что люди стояли на Майдане, и которые фактически упустили очень важный исторический шанс.

— Есть ли на Украине моральные авторитеты — я имею в виду, понятное дело, не политиков, а гуманитариев, интеллектуалов? Есть ли они как для страны, так и для тебя лично?
— Я не могу никого назвать, даже из моих близких друзей. Я их уважаю, но не скажу, чтобы их жизненная позиция была для меня авторитетна. Много в чём я с ними не согласен.

Однако идеологические, мировоззренческие и моральные расхождения на нашу дружбу не влияют.

— Отсутствие таких авторитетов — беда для народа или, может, это, наоборот, хорошо?
— Безусловно, беда. Интеллектуалы, наверное, должны были бы стать некой альтернативой политикуму, поскольку доверие к политикам в стране катастрофически падает.

Но что-то в этой системе не срабатывает — у нас по телевидению с утра до вечера показывают именно представителей различных политических сил, и голосов интеллектуалов за этим дружным хором просто не слышно.

— Ставишь ли ты себе какие-то глобальные творческие задачи?
— Только локальные, на ближайшие несколько лет. Я раньше думал, что должен что-то написать, причём кому именно должен, не понимал — это были довольно субъективные личные вещи.

Где-то после «Эфиопии» страх ненаписанности каких-то текстов исчез. Это не значит, что мне стало всё равно. Просто пропал груз ответственности, пропал страх, появилось равновесие.

Беседовал Юрий Володарский
Джерело: http://www.chaskor.ru/article/sergej_zhadan_politicheskih_ubezhdenij_u_menya_net_14064