Category Archives: творчість

и припоминать, как в вашем городе начиналась зима

… и припоминать, как в вашем городе начиналась зима,
как каждый, кто решился остаться, жить,
жить, цепляясь за снег, за воздух,
жить, прилагая усилия, чтобы жить;
как все твои знакомые, каждый
желал спасти тебя от потоков времени,
и как их всех накрывало первыми его волнами,
выжигало внутри, мотало по миру,
как каждому утренний луч перебивал позвоночник,
и каждый хотел делать так, как бы он хотел,
пусть еще и не знал, как.

Из тяжелой зимы, из затяжной депрессии выбираться в долгих вагонах,
истории, из которых никогда не выпутаешься,
любовь, к которой никак не привыкнешь,
в летающих сумерках, между каналов, тоннелей,
станционных складов, нефтяных эшелонов,
что — произношу — что мне без тебя делать
в этой пустоте, переполненной
твоим отсутствием, ненаписанными тобой письмами,
ненаговоренными разговорами, невидимыми небесами,
тихим теплом, несуществующим богом,
у меня, как выяснилось, и привычек-то нет,
у нас даже привычки и те все были едины;
да и какие возможны привычки посреди вот этого снега,
к которому невозможно привыкнуть.

Как начиналась эта зима?
Вот они лежат на кровати,
проспав занятия,
проиграв битву,
над ними только крыши и небо,
и никто не знает, что им действительно нужно.

Баржи плывут по направлению к Югославии,
ангелы ремонтируют бакены.
Только деревья рвутся наверх,
чтобы, когда он позовет их, находиться ближе к нему.

Утром в город привозят овощи,
и светится золотом против солнца
песок, перемешанный с кровью и вермутом,
на зубах и рубахах разнорабочих.

Никогда не выпутаться из этого криминала,
никогда не привыкнуть к этой стране,
никогда не забыть о необходимости смерти,
никогда не вспомнить ее объяснений.

**************
…і згадувати, як почалась зима в вашому місті,
як кожен, хто зважився лишитись і жити,
жити, чіпляючись за сніг і повітря,
жити, роблячи зусилля, щоб жити;
як кожен з твоїх знайомих
прагнув відвести від тебе потоки часу
і як їх всіх накривало першими ж хвилями,
випікало зсередини, мотало світом,
як кожному перебивало хребет ранковим промінням
і кожен хотів робити так, як він хотів,
хоч і не знав іще як.

З важкої зими, з затяжної депресії вибиратись в довгих вагонах;
історії, з яких ніколи не виплутаєшся,
любов, до якої ніколи не звикнеш;
між летючих сутінків, між тунелів, каналів,
станційних складів, ешелонів з нафтою,
що – говоритиму – що мені робити без тебе
в цій пустоті, яка наповнена
твоєю відсутністю, ненаписаними тобою листами,
ненаговореними розмовами, невидимими небесами,
нечутним теплом, неіснуючим богом;
в мене і звичок, як виявилось, немає,
у нас всі звички були спільні;
і які можуть бути звички серед такого снігу,
до якого ніяк не можна звикнути.

Як починалася та зима? –
ось вони лежать в ліжку,
проспавши заняття,
програвши битву,
над ними лише дахи і небо,
і ніхто не знає, що їм зараз потрібніше.

Баржі пливуть на Югославію,
янголи ремонтують бакени.
Тільки дерева рвуться вгору,
щоби, коли він покличе, бути до нього ближче.

Вранці ввозять до міста овочі,
і світиться золотом проти сонця
пісок, перемішаний з кров’ю і вермутом
на зубах і сорочках робітників.

Ніколи не виплутатись з цього криміналу,
ніколи не звикнути до цієї країни,
ніколи не забути про необхідність смерті,
ніколи не згадати її пояснення.

Сегрей Жадан. “Цитатник”

Богдана Пинчевская
Джерело: http://www.proza.ru/2009/02/21/133

Сергей Жадан “Пенсильванские чтения”

История началась на одной из улиц старого центра
Знаешь, эти постройки за синагогой
Санитарные условия и так далее
Разбитая мебель окна кресла дома культуры
Весь этот хлам который называли советским бытом

История началась приблизительно в сороковых годах
Послевоенные новостройки
Развитие товарищества «Динамо»
Вообще развитие
Веришь, все это еще сохранилось
До сих пор время еще не все уничтожило

Поэтому если относится к этой истории вправду серьезно
Ведь именно так, надеюсь, ты собираешься к ней отнестись,
Начни именно оттуда
Встань со своей раскладушки
И скажи тому, кто хотел бы тебя выслушать

Я знаю когда именно начинается утро
В окне зависает архангел
Стучит на портативной трофейной печатной машинке
В штольнях времени зреет нефть любви
Черные папоротники шахтерского лабиринта

Твои каникулы сокращаются с каждым годом
И какие двигатели необходимы твоей машине?
Какие двери ты выберешь?
Какая сегодня погода?
Каким Ты выйдешь из моей молитвы, Г-споди?

*

Історія бере початок з однієї вулиці в старому центрі
Знаєш, ці будівлі за синагогою
Санітарні умови і таке інше
Розбиті меблі крісла фіранки будинки культури
Увесь той мотлох що називався радянським побутом

Історія починається приблизно із сорокових років
Післявоєнні новобудови
Розвиток товариства «Динамо»
Взагалі розвиток
Віриш все це ще збереглось
В усякому разі час зруйнував іще не все

Тому якщо ставитись до цієї історії направду серйозно
А саме так сподіваюсь ти і хочеш до неї ставитись
Почни саме звідти
Встань зі своєї розкладачки
І скажи тому хто захоче тебе вислухати

Я знаю коли саме починається ранок
У вікні висить архангел
І стукає на портативній трофейній друкні
У штольні часу відкладається нафта любові
Чорна папороть шахтарських лабіринтів

Щороку швидше закінчуються твої канікули
І які двигуни потрібні для твоєї машини?
Які двері ти вибереш?
Яка на сьогодні погода?
Яким ти вийдеш із моєї молитви, Г-споди?

Из книги: Сергей Жадан. “Цитатник”. – Харьков: “Фолио”, 2005.

Богдана Пинчевская
Джерело: http://www.proza.ru/2009/01/01/146

МЫ, МОЛОДЫЕ, МЫ ДУМАЛИ — ВЫ МОЦАРТ

Какой украинский писатель не любит путаных заголовков! Как можно, называя собственное произведение и выпуская его «в люди», не нагромоздить на титуле что-нибудь концептуальное, глубинное и мировоззренческое, чтобы сразу было видно, как глубоко он — автор — копает! Как мог украинский автор Александр Ирванец, написав роман, не назвать его как-нибудь затейливо. Вот он его и назвал — «Рівне/Ровно, (Стіна)» (тоже мне пинкфлойд нашелся, хи-хи), с подзаголовком «Нібито роман». Правильно, уж если называть, так называть, чего там.

Но надо признать: кроме сложноподчиненного названия, роман Александра Ирванца наделен еще рядом достоинств, к которым в первую очередь следует отнести простоту и прозрачность этой прозы, за которыми стоит, разумеется, стилистическое мастерство автора, подкрепленное дипломом выпускника литинститута им. Горького. «Рівне/Ровно» можно читать с начала, можно с середины, можно, конечно, вообще не читать, но это уже другой случай. Вообще же нельзя не заметить, что и в своем романе Ирванец остается тем же старым добрым бубабистом, которого хочется выучить наизусть, цитировать, попирать, отрицать и вообще поливать всяческими литературно-критическими помоями.

Как и следует в подобных случаях, уже в первом своем масштабном прозаическом полотне лирический герой Ирванца героически борется с графоманами из ровенского отделения Союза писателей, стоически относится к притеснениям со стороны отечественных спецслужб, а главное! — более-менее успешно вступает в половую связь (и даже естественным образом) с бывшей одноклассницей Облей, которая, по-видимому, в свое время, как сказали бы те же графоманы из ровенского отделения Союза писателей, Ирванца конкретно отшила, за что теперь и поплатилась. Короче — все драконы, бередившие измученную чрезмерным бубабизмом душу Ирванца, убиты и от самого Ирванца, казалось бы, следует ожидать новых романов, не отягощенных погромыхивающими сублимационными тучами. Ан нет. Отбросьте, дорогие читатели, малейшие иллюзии по поводу Александра Ирванца. Никогда не будет он писать вещи реалистические, психологические, не говоря уж об интеллектуальных. Век бродить ему в сумерках им самим же выдуманных утопических и антиутопических коллизий, наталкиваясь там время от времени на собственные детские тайники и, ковыряясь в ароматных и запыленных закоулках счастливого ровенского детства, находить там щемящие от воспоминаний и нафталина пионерские галстуки, коробки из-под конфет или женское белье, которое к тому же ему и не принадлежит. Он не начнет писать иначе, вот увидите. Даже если он захочет скромно и честно описать свой жизненный и творческий путь или если надумает обнародовать какую-нибудь лав стори, все равно в самый лирический и пикантный момент, где-нибудь между анчоусами и очередной бутылкой шампанского «Кристалл», принесенной в номер, обязательно появится знакомое до боли рыло Зубчука Трофима Дормидонтовича, ответственного секретаря и председателя ровенского отделения Союза писателей СРУ и, судорожно пытаясь попасть ногой в штанину, Ирванец снова бросится к перу, разоблачая и обстебывая всех и вся кругом. Все-таки многолетняя принадлежность к украинской литературе дает о себе знать. А где еще, как не в украинской литературе, можно заметить такую нелюбовь и отвращение к жизни вообще и к собственной в частности? Вот и он не может просто так признаться в любви к собственному городу, ему обязательно нужно перегородить сперва этот город эфемерными стенами и шлагбаумами, а потом сугубо по-сыновнему залить говном и написать обо всем этом лирическое стихотворение. Посильнее «Прапороносців» Гончара будет.

Говоря об этом романе, критика почему-то подчеркивает визионерство Ирванца, что вот, дескать, чувак нас всех предостерегает и для этого изображает нам вполне возможный вариант развития нашей с вами, дорогие друзья, независимости. Но это не совсем так. Самое интересное то, что в Ирванцовых визиях Ровно будущего рисуется абсолютно будничным и в нем нет ничего такого утопического. Вот здесь сыновья любовь действительно берет свое и Сашко всего лишь тщательно — кубик за кубиком — восстанавливает свой город, каким он его знал и каким он, скорее всего, и остался. И если из текста вычленить упоминавшиеся нами сублимативные страницы творчества автора, к которым, очевидно, можно отнести отель «Европейский-Гоф» в западном Ривном и успешную карьеру драматурга-Ирванца в Западной Европе, то останется и впрямь детский сборно-разборный конструктор авторской памяти, где ни одна деталь не может потеряться просто потому, что именно здесь ей место и без нее — без этой детали — игра просто не состоится. Роман, впрочем, и делится на два типа картинок — выдуманных и реальных, и следует отметить — реальные производят впечатление более приятное и убедительное. Иными словами — Ирванцу куда лучше удаются графоманы из ровенского отделения Союза писателей, нежели злые гении и партийные, мягко говоря, бонзы, поскольку в жизни Ирванцу приходилось общаться все-таки преимущественно с графоманами, а не с бонзами, хотя и среди бонз, согласитесь, случаются люди творческие.

Ностальгией и искренним хлеборобским драйвом дышат в романе сцены из жизни ровенских писателей, ровенских гэбэшников и прочих ровенских ханыг, зато футуристические фантазмы и злостные предсказания Ирванца дышат, пусть извинит меня автор, исключительно «Галицькими контрактами», и ничего тут не попишешь. Вот в этом месте и следовало бы пожелать автору в дальнейшем быть ближе к народу и его мучениям, но делать этого я, конечно же, не буду, поскольку, честно говоря, несмотря на все нагромождение плодов болезненной Ирванцовой фантазии, роман я еще и сейчас время от времени перечитываю, особенно подолгу останавливаясь на сцене писательских собраний в ровенском «домі ідейної роботи» и удивленно вчитываясь в фамилии всех этих любовно выведенных автором баранюков и гимнюков. Может, именно ради таких отдельных сцен и стоит писать толстые романы, и действительно пройдет лет эдак десять-двадцать, и будет, вот увидите — будет, ученик десятого класса одной из ривненских школ Олесь Баранюк на встрече со стареньким классиком ривненской литературы А.Ирванцом отвечать на вопрос учительницы:

«— То ж як, Олесю, називається найвідоміша книга нашого славного земляка?

— «Рівне»… Себто «Ровно»… Себто «Стіна».

— І шо ж воно таке?

— Та нібито роман».

Джерело: http://www.dt.ua/3000/3680/35690/