Author Archives: admin

Ukrainos ra?ytojas S.?adanas: „Literat?ra privalo prie?intis mus supan?iai realybei“

Kokie v?jai literat?rin?je Ukrainos ir visos Ryt? Europos padang?je? Kaip atsirado tokia did?iul? atskirtis tarp ra?ytoj? ir skaitytoj?? Kokia literat?ros, meno ir visos kult?ros ateitis ?iandieniniame vadinamojo naujojo realizmo pasaulyje? ? ?iuos klausimus atsako ukrainietis Serhijus ?adanas – ne tik ra?ytojas, bet ir pilietinio nepaklusnumo akcij? organizatorius.

Su juo kalb?jom?s gr??? i? protesto akcijos, surengtos prie Ukrainos ambasados Berlyne.

***

– ? lietuvi? kalb? buvo i?versta jau antroji j?s? knyga, ta?iau m?s? skaitytojams esate beveik nepa??stamas. Kaip j?s pats jiems prisistatytum?te?

– Esu ra?ytojas, gyvenu Charkove, ra?au ukrainie?i? kalba. I?leidau kelet? poezijos ir prozos knyg?, dirbu kartu su teatro re?isieriais, bendradarbiauju su daugybe muzikant?. Kartu su Charkovo „ska“ grupe „?unys kosmose“ pareng?me program? „Armijos sporto klubas“, da?nai j? rodome.

Lietuvoje lankiausi vos vien? kart? – jau seniai, per „Poezijos pavasario“ festival?, tad lietuvi?kos literat?ros ir j?s? knyg? rinkos nei?manau. J?s? ?alis labai patiko, b?t? labai ?domu su?inoti kur kas daugiau.

– A? irgi nelabai susigaudau, kokie v?jai pu?ia ukrainie?i? literat?roje. Taip jau i??jo, kad mes visi u?sidar?me ank?tose nacionalini? literat?r? kamarose. Sakykite, kokius ukrainie?i? ra?ytojus, knygas ir ?vykius b?tina ?inoti Lietuvoje gyvenan?iam knyg? snobui?

– Taip, u?sidar?me. Reikia ka?k? daryti. Prie? kelet? met? Ukrainoje lank?si j?s? poetai – Vladas Brazi?nas, Eugenijus Ali?anka, Vytas Dek?nys – suk?l? did?iul? susidom?jim?. M?s? ?alyje i? tikr?j? domimasi ?iuolaikine u?sienio literat?ra. Visa b?da ta, kad neturime finansini? galimybi? versti vienas kito knygas, jas leisti ir kviestis ? sve?ius j? autorius. Nors kai k? nuveikti galima ir be pinig?. Svarbu prad?ti.

Kokie vardai b?t? ?dom?s snobams? I? senosios poet? kartos patar?iau skaityti m?s? „a?tuoniasde?imtininkus“. Tai vyriausioji karta – Vasylis Gerasimjukas, Igoris Rymarukas, Natalka Bilocerkivec, Ivanas Malkovi?ius, Tarasas Fediukas. I? jaunesni? rekomenduo?iau Pavl? Volva??, Andrej? Bondar?, Galin? Kruk, Marjan? Savk?, Marijan? Kijanovskaj?.

Arba visai jaunus – Ostap? Slyvinsk?, Bogdan? Matija?, Oleg? Kocarev?. I? prozinink? – Taras? Prochask?, Jurij? Andruchovi?i?, Tani? Maliar?iuk, Olesi? Uljanenk?. Kai kurie i? j? tikrai nepelnytai pamir?ti.

– ?inau, kad esate gim?s Starobilske, kuris 1920-aisiais priklaus? anarchistinei „batkos“ Machno respublikai. Da?nai pasisakote prie? vald?i?, kita vertus, aktyviai dalyvaujate niekaip nesibaigian?ioje de?ini?j?, vadinkime juos liberalais, „oran?in?je revoliucijoje“. Tod?l klausiu tiesiai – su kuo j?s, pilieti ?adanai?

– Machno Starobilsk? u??m? 1920-?j? rugs?j?. Vienas i? sutarties, kuri? tuo metu Machno siek? pasira?yti su bol?evikais, punkt? kaip tik ir kalb?jo apie anarchistin? respublik? su sostine Starobilsku. Taigi jei tokia respublika b?t? buvusi ?kurta, mano gimtasis Starobilskas b?t? tap?s Ryt? Europos anarchist? centru. Ta?iau jis tapo sovietiniu rajono centru. Apie ?iuos ?vykius ketinu para?yti roman?, tikiuosi, kad kada nors rasiu tam laiko.

„Oran?in?s revoliucijos“ nepriskir?iau de?iniesiems liberalams, vargu ar dauguma jos dalyvi? prisilaik? de?ini?j? pa?i?r?. Tiesiog reikt? prisiminti, kad vald?ion po revoliucijos patek? politikai beveik tuojau pat atsisak? t? id?j? ir ??ki?, kuriuos deklaravo anks?iau – per revoliucij?. Kitaip tariant, reik?t? atskirti „revoliucines mases“ ir neatsakingus politikus, kurie tomis mas?mis pasinaudojo.

Taip, tuose ?vykiuose dalyvavau, man buvo svarbu pasisakyti prie? vald?i?. Tiesa, ?iandien jau retas kuris prisimena, u? k? ir su kuo tada kovojo.

– Lietuvi? literat?roje ilg? laik? dominavo ra?ytojai, kuriuos ? vir?? i?k?l? vadinamoji dainuojanti 1990-?j? revoliucija. Dauguma j? buvo konservatyv?s patriotai, kuriems svetimos bet kokios avangardin?s naujov?s. Jie kalb?jo ilgai ir garsiai, ta?iau po kurio laiko pritilo, o nauj? veid? taip ir neatsirado. ?iandien lietuvi? literat?ra apimta tam tikro s?stingio. O kaip reikalai klost?si Ukrainoje?

– Na, pirmaisiais smuikais Ukrainoje irgi grie?ia ra?ytojai, kuriuos s?lyginai galima pavadinti konservatyviais patriotais. Kairiosios pa?i?ros mene – tikra retenyb?. T? nul?m? bendra Ukrainos kult?ros b?kl? – mes neturime normalios knyg? rinkos, itin silpnai i?vystyta informacin? erdv?, tod?l poky?i? ir n?ra.

Tokia pad?tis vargu ar pasikeis ? vald?i? at?jus naujiems ?mon?ms, tarkime, Kremli? palaikantiems politikams, nes konservatyvus patriotizmas ir toliau lieka populiarus. Kita vertus, pa?iai literat?rai tai ma?ai teturi ?takos – ji siekia vystytis nepriklausomai nuo politikos.

Per pastar?j? de?imtmet? Ukrainoje atsirado nauja ra?ytoj? karta – daug laisvesni? politini? pa?i?r? ir platesnio literat?rinio ?vilgsnio. Taigi Ukrainos literat?ros kont?rai tur?t? keistis, o visas jos masyvas galb?t pajud?s socialinio avangardizmo link.

– Nejaugi galima kalb?ti apie i?tis? kart?? Juk jaunieji Lietuvos ra?ytojai lyg velnias kry?iaus bijo netgi paties ?od?io „karta“. Kiekvienas j? manosi es?s vienintelis ir nepakartojamas, neturintis nieko bendra su bendraam?iais. Papasakokite pla?iau, kaip sek?si susiformuoti j?s? kartoms?

– Nuo sovietini? laik? Ukrainoje i?liko kart? skirstymas pagal de?imtme?ius. Pirmoji tokia karta – „?e?iasde?imtininkai“. Itin pasi?ym?jo „a?tuoniasde?imtinink?“ karta – jau min?ti konservatyv?s patriotai. V?liau susiformavo „prarastoji“ 1990-?j? karta, patekusi ? socialini? ir politini? transformacij? laikmet?. Dar v?liau pasirod? „dut?kstantininkai“, o dabar buriasi ir „nulinuk?“ karta.

Toks skirstymas, ai?ku, labai s?lyginis, ta?iau kart? ribos vis d?lto gerai pastebimos. Kiekviena karta siekia i?reik?ti save antologijomis, festivaliais, bendromis publikacijomis, tam tikros bendros estetin?s pozicijos deklaracijomis.

– Beveik visi ?iandieniniai ra?ytojai yra filologai, gyvenantys ne ?moni?, o ?od?i? pasaulyje. Be to, jie m?gsta flirtuoti su vald?ia ir labai da?nai prisijungia prie visuomen?s auk?tuomen?s. Gars?s ra?ytojai paprastai niekina paprastus ?mones, o ?ie atsako tokia pat neapykanta. Esate dirb?s docentu literat?ros katedroje, tad tur?tum?te pats visk? suprasti. K? daryti su tokiu visuotiniu susvetim?jimu?

– Grei?iausiai taip ir yra – meno atstovai puola ? kompromisus su vald?ia pirmai progai pasitaikius. M?s? visuomen?je tikrai pastebimas kult?rinis kolaboravimas. Ukrainoje ?is fenomenas buvo ypa? ry?kus prezidento Ju??enkos laikais. ?? prezident? vienaip ar kitaip palaik? dauguma meno atstov?, nor?jusi? i? vald?ios tam tikr? privilegij?.

Dabar, kai vald?ia pasikeit?, kei?iasi ir j?g? i?sid?stymas – prie vald?ios bando prisisiurbti tie „kult?ros meistrai“, kurie oponavo ankstesniam prezidentui. Blogiausia, kad ?is procesas vyksta totalaus socialini? problem? ir visuomen?s interes? nepaisymo fone. Manau, kad tai viena svarbiausi? prie?as?i?, kod?l visuomen? nesidomi ?iuolaikine kult?ra.

– Tad ar matote koki? nors i?eit?? Kaip panaikinti susvetim?jim? ne tik tarp ra?an?i? ir skaitan?i?, bet ir tarp vis? ?moni?? T? atliks pati rinka, ar teks keisti visuomeninius santykius, o gal net vis? politin? sistem??

– Ne, man atrodo, kad rinka nieko nei?spr?s. Turi prasid?ti abiej? pusi? suart?jimo procesas, kitaip nieko nebus. Juk neliepsi ?mogui skaityti per j?g?, to ir nereikia. Bet jeigu ?mogus nori skaityti jam patinkan?i? literat?r?, labai svarbu, kad pati literat?ra ?engt? ?ingsn? to ?mogaus link.

Gal kalbu kiek naivokai, ta?iau tikiu, kad literat?ros, o ir viso meno ateitis slypi autonominiame socialiniame ?moni? bendravime – per knygynus, pama?u virstan?ius klubais, per internet?, jau tapus? svarbiu komunikavimo mechanizmu, ?od?iu, per tiesioginius tarpusavio ry?ius. ?inoma, visa tai labai marginalizuos kult?rinius procesus, ta?iau, kita vertus, leis kult?rai i?laikyti nepriklausomyb? nuo vald?ios ir neatitr?kti nuo sociumo.

– Ar manote es?s liaudies ra?ytojas?

– Kokia prasme? Ne, nes liaudies ra?ytojas neva turi i?reik?ti tikr?sias liaudies viltis bei tro?kimus. Dar labiau ne, nes liaudies ra?ytojas turi b?ti populiarus ir vis? mylimas. Ta?iau antiliaudiniu ra?ytoju sav?s irgi nelaikau.

– ?iandien madinga visaip keiktis ir d?l to jaustis kontrkult?ros atstovu. K?, j?s? nuomone, ?iandien b?t? galima laikyti kontrkult?ra? O gal ?odis „kontrkult?ra“ i? viso nevartotinas postmodernizmo laikais?

– Nemanau, kad ?iandien postmoderno laikai. Grei?iau naujos realyb?s, naujojo realizmo laikmetis. Ar ?iandien ?manoma kontrkult?ra? Ir ar jos apskritai reikia? Manau, kad ne. Kontrkult?ra – tai pra?jusio am?iaus terminas, vargu ar pritaikomas ?iuolaikin?je postinformacin?je visuomen?je. Jei manysime, kad kontrkult?ra vis d?lto egzistuoja, tai k? tada laikysime kult?ra? Meil?s romanus? Detektyvus? Masin? literat?r?? Ta?iau Ukrainoje ir, tarkime, Baltarusijoje masin?s literat?ros n?ra. Negi visus tekstus, para?ytus ?iose ?alyse, reikia vadinti kontrkult?ra? Vargu.

Reik?t? perkelti akcentus ir kalb?ti ne apie estetin? prie?prie?? vienos kult?ros r?muose, o apie ideologin? dviej? kult?r? kov?. Kitaip tariant, kult?ros ir kontrkult?ros santyk? reikt? keisti dviej? kult?r? – lojalios ir nelojalios – santykiu. Tokiu atveju kult?ros lojalumo arba nelojalumo lygis b?t? nustatomas pagal meno ir politikos, meno ir vie?osios nuomon?s, literat?ros ir sociumo tarpusavio santykius – bendradarbiavim? arba prie?prie??. ?iuolaikin? literat?ra privalo kurti konfliktines situacijas ir prie?intis mus supan?iai realybei. ?iandien tai kur kas svarbiau u? pogrindinius ?aidim?lius.

– Ketvirtasis j?s? knygos „Anarchy in the UKR“ skyrius pavadintas „Gyventi greitai, mirti jaunam“. Ar neatrodo, kad ?iandieninis jaunimas labai savoti?kai supranta ?i? id?j?? Juk jie da?niau mir?ta ne su v?liava ant barikad?, o su ?virk?tu tarpuvart?je.

– Kai kas ?? pavadinim? gali suprasti pa?od?iui. Bet man tai yra tik antra?t?, ne daugiau. I? tikr?j? esu ?sitikin?s, kad reikia gyventi ilgai, labai ilgai, kad susp?tum pakovoti u? savo ir kit? ?moni? interesus.

– ?emutin?s Bavarijos (Vokietija) teatras pagal j?s? roman? pastat? pjes?. Scenoje pasirodo ne itin tvarkingas jaunuolis odine striuke ir ima r?kti: „A? netikiu ateitimi, netikiu meile, netikiu draugais, netikiu civilizacija!..“ O kuo tiki ?i? ??ki? autorius?

– Autorius tiki, kad galima ?veikti bet koki? nevilt? ir netik?jim? ateitimi. Reikia tik visk? ?vardinti savais vardais ir neleisti paminti savo princip?. Normalu netik?ti meile, kai esi 17-kos, ta?iau visai nenormalu ja netik?ti b?damas 37-eri?. O kad ?it? suprastum, reikia i?tisus 20 met? ie?koti meil?s ir vilties. Gyvenimas – tai, vis? pirma, kova su pa?iu savimi.

*** Rugs?jo 7 d., antradien?, 17 val., leidykla „Kitos knygos“ ir Laisvasis universitetas rengia vie?? vaizdo diskusij?, kurioje dalyvaus ra?ytojas S.?adanas, „Kit? knyg?“ leid?jas G.Baranauskas ir knygos vert?jas V.Dek?nys.

Diskusijos tema – „Kontrkult?ra XXI am?iuje“. Renginys vyks „Kultflux“ platformoje, Neries krantin?je prie Mindaugo tilto, Vilniuje.

Джерело: lrytas.lt

Старі примари у новому романі Сергія Жадана

За мандрівною фабулою, новий роман Сергія Жадана з ностальгійною назвою «Ворошиловград» нагадує його ранні твори на кшталт «Депеш Мод», коли герою обов’язково треба кудись їхати – шукати друга, знайомого чи будь-кого – аби тільки не залишатися тут, на вічній території чужих квартир, речей, розмов і справ, які не мають до тебе жодного стосунку. Цього разу герой нового Жаданового творива на ім’я Герман лише на день їде на свою малу батьківщину провідати рідного брата, який тримає в степу бензоколонку, і мало не назавжди влипає у тутешній ландшафт.

Загалом тема вічної подорожі, оспівана американськими класиками на зразок Джека Керуака і Джона Стейнбека, була, як знати, підхоплена в Україні у 1980-х роках Євгеном Пашковським, і продовжена у 1990-х Сергієм Жаданом. Гасло цих мандрів одне – де б не жити, аби лише не жити. Або так: яка різниця де жити, якщо життя нема, і замість упевненості в майбутньому, існує лише впевненість у минулому? До речі, саме через це його (себто життя) і немає, оскільки до нього так ставляться. Як саме? Ну, проживають бездумно, аби тільки прожити. Це, до речі, перефразована постмодернізмом максима часів соцреалізму і патріотичного кредо Островського. Пригадуєте? «Життя одне, і прожити його треба так, щоб не було згодом невимовно боляче за безцільно прожиті роки». Так ось, нині усе це звучить трохи інакше: «Життя одне, і прожити його треба так, щоб не було». Ну, і щоб посміятися дорогою, аякже.

Для сміху, наприклад, у переліку імен, прізвищ і місць роботи своїх героїв треба назвати найбільш неоковирні варіанти. Так, поряд із газетою безкоштовних оголошень, в якій колись працювали герої роману Жадана, можуть бути згадані морг, бюро погребальних послуг і секретаріат Конгресу націоналістів. Так само доречні неоковирні види діяльності героїв. «Ми редагували чиїсь промови, – інформують нас у «Ворошиловграді», – вели семінари для молодих лідерів, проводили тренінги для спостерігачів на виборах, складали політичні програми для нових партій, рубали дрова на дачі Болікового тата, ходили на телевізійні ток-шоу захищати демократичний вибір і відмивали, відмивали, відмивали бабло, котре проходило через наші рахунки».

У новому житті на старому місці, чи пак на малій батьківщини героя, відмивати доводиться хіба що кров з мармизи. Усе тут залишилося без змін, відколи Герман поїхав з цієї глухої провінції, за що вона щокроку намагається віддячити йому черговою халепою, яка зветься «зустріч з минулим». Хіба що місцева мафія, яка прагне відвоювати рідну бензоколонку, не дуже місцева, за що й поплатилась через незнання сумної провінційної карми цього краю. З одного боку, все тут стає на захист рідного запустіння – від циган і баптистів до барменів і футболістів – і недаремно роман Жадана присвячений історії українського рейдерства. З іншого боку, героя роману цілком слушно бісить те, як швидко місцевий люд здає свої позиції, залишаючись жити в примарному минулому, спогадів про яке у «Ворошиловграді» не бракує. Утім, не дуже затишні ці згадки про розвалену «комунальну інфраструктуру», закинуті аеродроми, розформовані військові частини, забуті футбольні команди, неіснуючу історію джазу на Донбасі, а також про «просмолені сонцем пагорби, на яких я завжди почувався невпевнено ще з дитинства, від перших спогадів і аж до останніх років, проведених тут, аж до того прекрасного осіннього дня, коли ми з батьками вибралися звідси, коли наш тато, відставний військовий нікому не потрібної армії, отримав житло поблизу Харкова».

Розважити романне дійство у «Ворошиловграді» допомагають декоративно-художні прикраси тексту, себто фірмові авторські порівняння і метафори. Так, під час оповіді героя про чергову пригоду з елементами кримінальної авантюри перед читачем понуро пропливають обставини місця з обов’язковим гастрономічним відтінком. Тут вам і «жовте, ніби вершкове масло, сонце», чиї «гарячі смуги тяглись підлогою, ніби розсипана мука», і «небо, схоже на томатну пасту», і «сірі, як мокрий цукор, партійні будні», і «жирні фініки, схожі на тарганів». У Жадана навіть описи природи мають якийсь бакалійний присмак безпритульності: «поля, густо политі сонячним медом, свіжа зелень балок та залізничних насипів, золото річкового піску й столове срібло крейдяних узбереж», а також комахи, які «перебігали поверхнею води, наче рибалки взимку сірою кригою».

Коли ж до правди, то новий роман Жадана присвячений старим радянським примарам, які на кожному кроці переслідують головного героя. Неіснуюче місто-примара Ворошиловград, в якому минуло його дитинство. Примари друзів з минулого, з якими Герман спочатку грає в футбол, а потім виявляє їхні прізвища на могилах місцевого цвинтаря. Нарешті, примарний брат, до якого він приїхав, і який так і не з’являється протягом дійства, а згадка про нього потроху вивітрюється з пам’яті. Ну, а залишаються ті самі, наразі вже братові примари – баби, борги і вороги – які, наче старий одяг, доводиться «доношувати» нашому героєві. І якщо в одну й ту саму річку пам’яті йому не випадає увійти двічі, то вляпуватись у те саме лайно доводиться аж до самісінького фіналу.

Автор: Ігор Бондар-Терещенко
Джерело: УНІАН

Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света

Сергей Жадан, русская рок-музыка, Евтушенко и серийный убийца: смерть после Конца Света

Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.

Герои Сергея Жадана сродни евангельским грешникам, мытарям и блудницам. Это алкоголики, наркоторговцы, бандиты, представители среднего бизнеса, проститутки, лабухи, американские проповедники, контрабандисты.

От героев Жадана не ждёшь каких-то истин, и, тем не менее, от этих произведений невозможно оторваться. Они втягивают внутрь, и ловишь себя не столько на том, что начинаешь сочувствовать его героям (хотя они, конечно, заслуживают прежде всего жалости), сколько на том, что начинаешь ими интересоваться.

Откуда возникает этот интерес?

Прежде всего, от масштабности задачи, решаемой автором — причём скупыми, но очень действенными методами. А задача, насколько мы можем о ней судить, состоит в том, чтобы исследовать пограничное состояние между жизнью и смертью, в которое так часто попадают по прихоти своей нелепой судьбы все эти деклассированные элементы.

Я размышляла об этом над стихами Сергея Жадана из сборника «Кордон: три пограничных поэта», наиболее полно на сегодняшний день представляющего поэзию Жадана современной русскочитающей аудитории.

В стихотворении «Вiн був листоношею в Амстердамi» идёт речь о том, как авантюрист из Амстердама пытается установить «культурные мосты» с Украиной, то есть наладить канал сбыта «афганки» (марихуаны).

При этом в произведении присутствуют три пространства действия: реальная Голландия, Украина воображаемая и Украина настоящая.

Герой проходит через эти три места действия перед тем, как отправиться в мир иной. И оказывается, что реальная Украина гораздо ближе к пространству смерти, к миру Леты и забвения, чем Европа.

В Голландии герой — обыватель (слушает «Аббу», смотрит порно по выходным), которого подзуживают к авантюре друзья пьяницы-радикалы.

Они уговаривают героя поехать в мифическую Украину, где «церкви московского патриархата снимают сглаз и славят Джа», где «пьют абсент от простуды», а «демоны в женском обличье» исполняют все желания.

Это мир богемный, мир парижского «Улья» рубежа XIX-XX веков, мир, где не успело зайти солнце свободы, противопоставляемый миру Юрия Андруховича, герои которого, представители стран третьего мира, напротив, изо всех сил стремятся попасть на Запад и стать немецкими обывателями.

И вот Йохан (так зовут героя) оказывается на самолёте, летящем в Донецк, где на завтрак — только выпивка, как и у персонажей романа Жадана «Депеш Мод».

Летя в авиалайнере, он мечтает о невероятной стране. Затем попадает в машину, водитель которой говорит буквально следующее: «Ты попал на землю обетованную. Едем в Стаханов, там столько плана, что хватит на весь Амстердам».

Но их форд попадает в страшную февральскую метель, Йохан замерзает, тщетно пытаясь кому-то дозвониться. Телефон же ему отвечает, что «в данный момент абонент недоступен» и что его смерть — не такая уж и большая потеря.

Эта троица — водитель, его друг и голландец — попадает в смертельную передрягу вместе, и вместе умирает. Тема смерти для Жадана чрезвычайно важна, но его герои пытаются встретить её за компанию с кем-нибудь, как например в стихотворении «Лукойл», где в гроб к убитому бизнесмену кладут двух платиновых блондинок.

Нефть — это все мужчины

В «Лукойле» смерть бизнесмена Коли отождествляется со смертью по крайней мере трёх персон.

Во-первых, в строках: «Так как же, — совещаются, — мы / снарядим нашего брата / в его долгий путь / до осиянной Валгаллы Лукойла?» браток уподобляется герою или павшему в битве воину, заслуживающему, согласно древним скандинавским представлениям, попадания в Валгаллу.

Во-вторых, он подобен египетскому фараону или племенному вождю, в гроб с которым клали не только домашнюю утварь, но и жён и наложниц. «Мы положим ему в ноги оружие и золото, / Меха и тонко помолотый перец…/ Но главное — тёлки, / две тёлки, главное — две платиновые тёлки».

В-третьих (действие происходит на Пасху), персонаж сравнивается с Иисусом Христом. «Когда они третий день караулят / под дверями морга, он утром третьего дня / попирает, наконец, смертью смерть, и выходит / к ним из крематория».

Коля умер в Пасхальную неделю. Согласно народным верованиям, это гарантирует ему попадание в Рай, ведь считается, что только благочестивые люди умирают в это время.

Он умирает и воскресает, причём для описания его воскресения используется традиционная формула «смертию смерть поправ». Но он всего лишь берёт свою подзарядку для мобильника у одного из друзей, спящих после трёхдневного запоя, и возвращается в ад. Иисус тоже спускался в ад, но дело здесь совсем не в этом.

А в том, что поэтика Сергея Жадана близка к поэтике русских рокеров, чей герой — пьяница и воин, Иисус Христос эпохи военной демократии.

Роковой гностицизм

Главное, что объединяет тексты Сергея Жадана и русских рокеров — это гностицизм, проявляющийся скорее как мировидение, как базовая установка ментальности, а не конкретный исторический феномен.

В основе его лежат «отрицание благого Творца; негативное отношение к видимому вещному миру — ошибке злого, неведающего создателя.

Человек же, которому враждебны и этот мир, и создатель, возвышается над ним в силу своего духовного начала, заключённого в нём; спасение представляется в виде гносиса — пути освобождения этого начала от оков неведения, плоти, вещества…»

Для гностиков характерны представления об электах — избранных, которым позволено всё, или духовных людях, в которых теплится божественная искра, а также о душевных и материальных созданиях, чей удел после смерти печален.

Вообще в гностической системе координат мир чрезвычайно иерархизирован, и существует своеобразная лестница, ведущая от благого Бога (отличного от Творца) к земным существам.

Эта лестница начинается с наиболее духовного и заканчивается предельно материальным, причём материя для гностиков — это чистое зло.

В текстах русских рокеров гностические мотивы преобразуются своеобразным образом. В частности, традиционный для их песен сюжет — отсутствие вина и сигарет — связывается нами с потерей связи с духовным миром, сетование на кратковременность жизни человека.

В частности, группа «ДДТ» использовала в тексте одной из песен псалм 12 века, начинающийся словами: «О человече бренный!/Как ты скоро отменный!/Жизнь твоя краткая подобна есть дыму,/Скоро убегающему, ветром разносиму…», и эта трактовка близка многим рокерам. Употребление же спиртных напитков может быть связано с духовными озарениями.

Но самое главное, что характеризует гностиков — это депрессивное миропереживание. Гностики существуют в мире материи, которая представляет из себя зло, они окружены злом и материей, их собственное тело — источник страданий и тягостных ощущений. Единственное избавление лежит через смерть, и при этом не каждому удастся соединиться с абсолютом.

Воспроизводство себе подобных означает умножение страданий, и отсюда гностики приходят, в пределе, либо к самооскоплению, либо к либертинажу.

Гностический мир безрадостен, этот мир целиком описывается строками М. Цветаевой: «в теле как в трюме/ в себе — как в тюрьме / жив, а не умер/ демон во мне», где демон — это та самая божественная искра, стремящаяся вернуться в свою Плерому, полноту бытия.

При этом гностицизм — совершенно не представимая и неприемлемая религиозная концепция для обыденного человека. Недаром в мировой истории лишь один раз гностическая доктрина — богумильство — достигла официального статуса государственной религии.

Однако она даёт свои плоды в творчестве признанных гениев. Скажем, без гностического мироощущения не было бы произведений Лермонтова и Достоевского, Гончарова и Тургенева, Цветаевой и др.

Ужас хаоса

Сергей Жадан находится в этом ряду — писателей, чьё творчество определяет гностически-депрессивный взгляд на мир. Под его иронией скрывается тоска, под постоянными шутками — ужас от разверзающегося хаоса.

В мире Жадана всё плохо, и это состояние носит всеобщий характер, распространяясь повсеместно. Скажем, в стихотворении «Военкомат» мать уговаривает сына пойти в армию.

В ходе разговора выясняется, что сын — наркоман и дебил, оборона страны хуже, чем защита «Челси», а маме нечем поклеить обои, потому что весь клей вынюхан сыном. То есть плохо всем: маме, сыну, стране, и даже владельцу команды «Челси».

Юродствуя, сын заявляет, что, став сапёром, выкапывал бы противопехотные мины, клал бы их себе под кровать и слушал, как взрывчатка пускает корни, подобно луку.

С другой стороны, можно рассматривать происходящее в этом стихотворении и с такой точки зрения: диалог призывника и его матери напоминает внутренние споры между «Я» и «Сверх-Я».

Мать уговаривает героя выполнить долг, герой говорит вещи, снижающие его социальный статус. Согласно теории депрессии по З.Фрейду, Сверх-Я давит на Я: до тех пор, пока Я сопротивляется и защищается, депрессия проходит в невротическом ключе, если Я поддаётся, начинается психоз. То есть речь здесь может идти о внутренней борьбе, препятствующей падению вглубь психоза.

Стихи Жадана невротичны, но это невроз на грани, за которой находится истинное сумасшествие. И его лирический герой внимательно наблюдает за поведением, привычками, modus vivendi людей, находящихся на следующей стадии безумия:

… в марте, когда в городе прибавляется сумасшедших,
что греются в книжных магазинах и бесплатных туалетах,
как тритоны поворачивая на свет коричневые глаза…

Это из «Детской железной дороги», где невроз носит депрессивный характер. Недаром другое название депрессии — печаль — встречается в последней строфе данного стихотворения:

И этот снег тоже, будто старое полотно
сложенное в громоздкий комод неба,
не накроет твоей печали.

Кто такой Евтушенко?

В христианстве есть такое понятие, как Покров Богородицы, спасающий людей от бед и тревог. Существуют народные представления, согласно которым первый снег отождествляется с Покровом Богоматери.

В церковном Каноне Покрову Пресвятой Богородицы есть слова «премени на радость нашу печаль», и они очень важны в контексте данного стихотворения.

У Жадана старое полотно (Покров Богоматери), также отождествляется со снегом, но подчёркивается, что он «не накроет твоей печали». Почему?

Простейшее объяснение состоит в том, что это мартовский, тающий снег, который уже не может выполнять функции первого снега-Покрова. Объяснение психоаналитическое могло бы состоять в том, что Богоматерь — это утраченный первичный объект, потеря которого, по раннему Фрейду, и ведёт к депрессии.

Позднее Фрейд пересмотрел свою концепцию и свёл её к конфликту между Я и Сверх-Я. Богоматерь в данном случае выступает, конечно же, как Сверх-Я, находясь в оппозиции к лирическому герою — депрессивному рокеру-Иисусу.

Когда Сергей Жадан читает стихотворение «Евтушенко», в зале часто слышится смех. А стихотворение это о том, как два литератора-пропойцы, один из которых работает в газете, заживо похоронили известного советского поэта.

Протагонист, услышав где-то в круглосуточном магазине о смерти Евгения Евтушенко, получает заказ у друга-газетчика на написание некролога. Через день оказывается, что поэт ещё жив, и вместо некролога в газете выходит два кроссворда.

Несмотря на весь кажущийся цинизм этого текста, основная его суть заключена не в нелюбви к Евтушенко, а в главном пунктуме поэтики Жадана — изучении пограничного состояния между жизнью и смертью.

Кто такой Евтушенко? Коннотации, связанные с этим именем, в русскоязычном пространстве таковы: украинец по происхождению, советский поэт, собиравший стадионы (для Жадана, позиционирующего себя в быту как футбольного фаната, это может быть важно), живущий в Америке, утративший былую славу и харизму, разучившийся писать актуальные для текущей эпохи стихи, поэтический антагонист Иосифа Бродского, называвшего его презрительно «Евтухом».

В пространстве стихотворения Евтушенко — фигура, находящаяся на границе между жизнью и смертью. Он принадлежит к исчезновшему советскому миру, но высказывания о нём возможны в постсоветском пространстве.

Он поэт (то есть живой), но не пишущий, или не печатающий стихов (то есть мёртвый). Он жив как человек, но на него в газете уже заготовлен некролог. Как хтоническая Баба-Яга, согласно В. Проппу, живущая на границе между двух миров, поэт находится в пространстве между жизнью и смертью.

И тут мы выходим на понимание поэта как медиатора между двумя мирами. Подобно белке, скачущей по Мировому Древу, или шаману, спускающемуся в мир дольний и взлетающему в мир горний, любой поэт (Евтушенко в том числе) объединяет мир живых с миром мёртвых.

Жадан говорит всё это не в лоб. И потому слушатели смеются. Но смеются они так же, как и дети от ужасных реплик Бабы-Яги по поводу желания поесть «Ивашечкина мяса». Это смех преодоления метафизического кошмара, которым полны произведения Сергея Жадана.

«Жить значит умереть» — это почти математическое тождество, характерное для смыслополагания этого автора. Сам стих, как и многие творения Сергея, располагается посередине, в пространстве между жизнью и смертью.

Опять типичный герой — одинокий путешественник в привокзальной гостинице, одинокий, несмотря на обручальное кольцо, опять дети, играющие в футбол на пустырях, опять ночной поезд, опять курьер и аптекарь.

Последние строчки: «чтобы на свет его летели/ души покойников, и изумрудные тени жуков…» позволяют интерпретировать максиму «Жить означает умереть» через центральную фразу «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста — «что наверху, то внизу».

Герметизм, связанный в европейской традиции с алхимией и оккультизмом, сходится с гностицизмом в представлении об уподобляющей человека богам силе гнозиса (знания). Восходящие к египетским мистериям (хотя бы даже и формально) европейские эзотерические представления, к которым относится и герметизм, возможно, повлияли на образ «изумрудных теней жуков».

Воплощение утреннего солнца, скарабей, в представлении египтян — символ вечной жизни, оживляющий умершего, когда тот попадает в загробный мир. «Считалось, что он оберегает как живых, так и мёртвых».

Стихотворение «Жить значит умереть» состоит из трёх частей. В первой части описывается характерная для поэтики Жадана жизнь. Это вокзалы, пустыри, поезда, одинокие мужчины и предоставленные самим себе дети. Эта жизнь носит заведомо переходный характер, она лишь остановка на пути в вечность. Мир представляет из себя гостиницу, а не дом. Не тюрьму, как у законченных гностиков, но перевалочный пункт, временное пристанище.

Затем идёт вторая, средняя часть, где речь идёт о чьей-то смерти в летнее время, скорее всего девушки. О чём косвенно свидетельствует фраза «когда разбиваются малолитражки цвета твоей губной помады», сказанная в контексте «умерев один раз, ты отступаешь в тень» и «умерев один раз, ты продолжаешь путь». Обращение «ты» здесь используется к только что умершему человеку, девушке, «из тела которой никто не выгонит насекомых и духов».

И последняя часть, начинающаяся словами «…После смерти ступив полшага вбок», переводит нас в царство смерти, где летают как души покойников, так и тени жуков. Это не христианский Рай или Ад, а герметически-гностический мир, подлинная жизнь, начинающаяся после иллюзорной.

И не зря в стихотворении упоминаются две возможности попадания в альтернативный мир — по-видимому, наркотическая («курьеры переносят в ранцах сухие небеса») и киношная («тайные киномеханики проектируют на мёртвое тело небесное синема»).

В другом стихотворении, «Китайская кухня», наркотики сравниваются с невиданной небесной икрой. Причём небо упоминается в этом произведении ещё два раза — стрельба загоняет «в подвалы крыс и птиц в небеса», и «…небо, в котором, / если вдуматься, нет ничего, кроме собственно неба».

То есть речь идёт о том, что даже банальную перестрелку наркоторговцев Жадан выводит на метафизический уровень, позволяя протагонисту сделать вывод об отсутствии божественного начала на небе.

Но, как говорится, «свято место пусто не бывает», и туда, где отсутствует бог, приходит дьявол:

«…но небо каждую осень тяжелеет
и хитрый дьявол
хватает себе грешников,
будто жирные финики
из цветных упаковок».

Про серийного убийцу

Одно из стихотворений Сергея Жадана в книге «Кордон» посвящено харьковскому серийному убийце, якобы действовавшему в городе в конце 1980-х.

Он убивал проституток, и в начале текста, там, где у Жадана обычно рассказывается о реальном времени, лирический герой окликает одну из них: «Мария, сестра!», уподобляя тем самым её Марии Магдалине, а себя Иисусу. Так вот, этот серийный убийца садится на велосипед «Украина» и «мчится домой,/ и следом за ним из поворота выскакивают бесы,/ на таких же «Украинах», и мчатся за ним в мартовском тумане» .

Март, как мы уже видели в стихотворении «Детская железная дорога» — тяжёлый в смысле наваливающейся депрессии месяц. Это время перед Пасхой, когда покров Богородицы — снег — не спасает. И мчащиеся «безумные велосипедисты/ всадники апокалипсиса», а именно серийный убийца и его невидимая свита — символизируют собой в поэтике Жадана локальный Конец света — распад СССР.

Строки «моё згублене серед туману вiйсько, / моя зоряна УССР» полны тоски и ностальгии по утраченному объекту любви — советской родине протагониста.

Случай с героями Жадана очень напоминает то, о чём пишет Вадим Руднев: «Если верно, что главное в этиологии депрессии — это «утрата любимого объекта», то в результате Первой мировой войны был утрачен чрезвычайно важный объект — уютная довоенная Европа…» Аналогично, герой Жадана теряет Советский союз, и с этого начинается его депрессия, переживаемая как Конец Света.

Один из символов СССР — красные звёзды Кремля — становится метафорой, объединяющей конец света и распад государства. Заменённые на двухглавых орлов, погасшие звёзды центра империи представляют из себя нечто вроде осуществившегося пророчества, знамения последних времён.

В известном рассказе писателя-фантаста Артура Кларка «9 миллиардов имён Бога» тибетские монахи покупают у одной фирмы компьютер, привозят его в свой монастырь и ждут, пока он не выдаст все возможные комбинации имени Высшего существа.

Аккуратно складывая листы, которые печатает машина, монахи под конец открывают сотрудникам фирмы, обслуживающим компьютер, свой замысел, состоящий в приближении Конца мира. Компьютерщики пугаются того, что монахи будут разочарованы и едут домой, опасаясь, что будут настигнуты разъярёнными монахами.

Подобно этим специалистам, закончившим своё дело и уже возвращающимся домой, герои Жадана видят как в небе постепенно начинают гаснуть звёзды:

Потому доиграй до конца весёлую мелодию
О том, как однажды
Мы встретились под звёздным небом
И с тех пор с тревогой наблюдаем
Как в нашем небе остаётся
Всё меньше и меньше звёзд.

И в этом — весь Жадан. Его герои стоят на последней черте, на границе между жизнью и смертью. Они сбиваются в мужские коллективы, употребляют алкоголь, режут проституток, торгуют смертью, переходят государственные границы, умирают в госпитале, спускаются в ад к блондинкам и читают проповеди.

Но, в каком-то смысле, всё, что бы они ни делали, лишено онтологии, поскольку происходит в постапокалиптическое время, время после распада Империи, конец которой был ими воспринят в качестве Конца мира.

Автор: Екатерина Дайс
Джерело: http://www.chaskor.ru/article/nekrolog_dlya_evtushenko_18724